Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

бросилась вверх по склону. Диск восходящего солнца появился на горизонте и окутал пламенем одеяния танцовщиц. Сумрачный хаос растворился в танце пробуждающегося дня – в радостно покачивающихся, всё набирающих силу волнах тел, символизирующих вечное возвращение дневного светила». «Победа солнца» – название третьей части. Главную партию в этой сутолоке исполняет танцовщица Софи Тойбер. «Как пламя, дух и вспышка молнии, [она] смела весь рой прыгающих, скачущих, порхающих тел, следуя точным указаниям хореографа Рудольфа фон Лабана», – пишет современник[260].

Многогранность таланта – одно из ключевых свойств дадаистского характера. «Кабаре Вольтер» возникло из продуктивной неудачи в стремлении к Gesamtkunstwerk. Новый тип художника рождается из неспособности посвятить себя одному-единственному искусству. Софи Тойбер, например, совершенно неспособна даже отдаленно признать и осознать границу между искусством и ремеслом в своей работе. Помимо прочего, она обучается танцу у Лабана и применяет этот талант на вечерах своих друзей-дадаистов. Софи Тойбер – танцовщица, сопровождающая звукоподражательные эксперименты Балля в галерее Dada. В круг Лабана входят настоящие героини зарождающегося экспрессионистского танца, такие как Мари Вигман и Сюзанна Перротте. Вигман участвует в описанном выше ритуале Ордена восточных тамплиеров. Тойбер не профессиональная танцовщица: для нее танец – одна из разнообразных выразительных форм, имеющихся в ее распоряжении. Тойбер еще и танцует.

То, что профессор Школы прикладных искусств танцует на цюрихских сценических площадках с разной репутацией, не приветствуется. Но это не выливается в борьбу с косными институциями за истинное, а не общественно одобряемое искусство. Тойбер использует дадаистскую склонность к маскировке и шокирующим костюмам, оставаясь неузнанной, и просто танцует. Будто принадлежа уже к следующему поколению, она пожинает плоды гендерной борьбы, которую Хеннингс пережила на собственном опыте. Это тоже отличительная черта эпохи: наложение того, что еще развивается, – одновременность различных слоев социальных концепций, которые кажутся бесконечно далекими друг от друга. В 1912 году, в богемный, подпитываемый морфином период, Тойбер – студентка Мюнхенских учебно-экспериментальных мастерских; она – восторженный завсегдатай карнавальных балов, но затягивающему водовороту саморазрушения она не поддается. Она начинает обучаться прикладным искусствам, которые в то время считались типично женским занятием, отчасти потому, что поступление в художественные академии было запрещено женщинам до 1919 года, и даже не поняла бы оговорки «тем не менее» во фразе о том, что она тем не менее становится художницей. И хотя она еще и танцует, она достойная конкурентка женщин – коллег по цеху.

Хуго Балль завершает свою статью о феномене Ордена восточных тамплиеров чествованием трех танцовщиц школы Лабана. Последним пунктом идет Софи Тойбер. «В ее творчестве традиция заменяется сиянием солнца, чудом. Она полна изобретательности, прихотливости, причудливости. В частной цюрихской галерее она исполнила „Песнь летающих рыб и морских коньков“ – ономатопоэтическую[261] последовательность звуков. Это был танец, полный острых вершин и гребней, сверкающего солнца и стекла, пронзительной остроты (см. с. 160). Линии раскалывались на ее теле. Каждый жест стократно расчленен, острый, яркий, заостренный. Шутовская игра перспективы, освещения, атмосферы становится для сверхчувствительной нервной системы поводом для остроумной забавы, ироничной глоссы. Ее танцевальные композиции полны изощренной выдумки, гротескны и восторженны. Ее тело по-девичьи находчиво и обогащает мир каждым своим новым танцем, которому мир дает воплотиться»[262].

В 1917 году, когда Тойбер со всей строгостью руководит толпой танцовщиков и танцовщиц на действе в честь ордена, Арп сидит среди зрителей и аплодирует[263].

Когда они оба возвращаются в свой домик, где с трудом разжигают крохотную печь, а керосин появился совсем недавно, так что им удается зажечь лампу, они могут наконец сесть за стол. Они сидят за столом, сидят долго, пытаясь мечтать, подобно горе, глубоко и медленно, бесконечно медленно.

Танцующая Софи Тойбер

Цюрих, 1916–1917

Если не знать, что «бродери» означает вышивку и узор, можно принять созданные Арпом и Тойбер узоры за фантазии на тему ранней прозы Макса Брода. Ведь Тойбер и Арп всерьез относятся к утопии индифферентности в новелле Брода: они преобразуют противоречия современности в коллаж, фантастичный либо небрежный. Мужчина – женщина, бюргер – авангардист, филистер – фрик, профессорка – танцовщица: а почему бы не всё сразу?

Тем временем столяр отпиливает куски дерева, руководствуясь эскизами Арпа с зарисовками природных форм. Не существует рамы, в которую Арп мог бы поместить такой кусок дерева в качестве рельефа[264]. Сам по себе кусок и есть собственная граница: его изгиб простирается настолько, насколько он сам пожелает, насколько этому соответствует его внутренняя форма. Он сам себя украшает. Арп насаживает куски дерева один на другой, и каждый служит другому фоном. Арп творит не по следу природы, а как природа. Никакое художническое эго не вмешивается. Арп – добродушный мистик анархии, мятущийся ум и большой ребенок, «настолько незлобивый, что покрывается сыпью, если поест мяса»[265]. Арп, как называет его Хеннингс, «Эйхендорф дадаизма»[266].

Intermezzo II: эндшпили

Шахматы – игра нашего времени: минимум содержания, максимум отношений. Комбинаторика вместо силы, сосредоточенность скорее на композиции положения, чем на достижении цели. Поэтому с помощью шахмат можно раскрыть также секрет звуковых стихов: они – записи ходов. Христиан Моргенштерн, один из многих предшественников дадаистской звуковой поэзии, поделился, что в строках его «Великого Лалула» зашифрована запись эндшпиля. Например, первая строка «Kroklokwafzi? Semememi!» означает: Kroklokwafzi = Ka5 (т. е. король на a5), Semememi = Se1 (конь на e1). Восклицательный знак указывает на сильную позицию соответствующей фигуры, вопросительный – на слабую.

Шахматы – игра нашего времени: какой бы сложной ни была игра, в конечном итоге это решающая битва между двумя четко различимыми партиями. Если перекрасить белые фигуры, мгновенно возникнет узнаваемая связь с современностью. Психолог доктор Шарло Штрассер, пользовавший большинство цюрихских дадаистов, не только написал разоблачительный роман с ключом о цюрихской богеме, но и создал шахматную партию в виде театральной пьесы – «Бессмертную игру», в которой красные играют против черных. Красные одеты в пестрые костюмы, причем красный цвет доминирует. Черные, жутко похожие друг на друга уже своей униформой, представлены в виде угловатых картонных манекенов неестественно огромного размера, каждый из которых почти полностью заполняет пространство, занимаемое шахматной фигурой.

Шахматы – идеальная игра для богемы, интеллектуальное состязание, дающее передышку между нескончаемыми дискуссиями. В Нью-Йорке Франсис Пикабиа приглашает Анри-Пьера Роше на шахматную партию, исход которой должен решить, чей журнал – 391 Пикабиа или The Blind Man Роше – имеет право на жизнь. «This town ain't big enough for both of them»[267]. Роше проигрывает