Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

во языцех. Тогда будет упразднена вся пышноцветная блажь, в особенности неуемное разрастание личности; рука художника перестанет яростно работать, а всякая «отклоняющаяся» индивидуальность будет искоренена. «Мы преодолели орнамент, пробились к эпохе без орнамента. Это время грядет, оно уже близко. Нас ждет свершение. Скоро птицы городов засияют, как белые стены Сиона, святого города, столицы небес. Тогда настанет свершение»[233], – пророчествует Лоос. «Давайте посмотрим, как мы можем стать богами, как мы можем найти мир внутри себя»[234], – ободряюще вещает Ландауэр.

Мистика, реформирование жизни и художественные ремесла образуют чересполосицу консервативных социально-революционных притязаний. Поэтому, если кто-то в эти годы повсюду снует и выдает себя за Иисуса Христа, это не обязательно свидетельство нарциссического расстройства или мошенничества. Скорее, за этим кроется надежда на построение нового, в ландауэровском смысле, человеческого сообщества, избавленного от всех заблуждений нынешнего общества.

Иоганнес Баадер, например, архитектор, чье обращение по сбору средств мы цитировали выше, реагирует на отказ отборочной комиссии утвердить его проект нового здания Дрезденской генеральной электроэнергетической компании не с той невозмутимостью, с какой встретил Марсель Дюшан протест против его изображений ню. Напротив, Баадер делает конфликт публичным: включает свое несколько чопорное письмо с жалобой, а также свой яростный ответ на явно сочиненную им самим реакцию электроэнергетической компании в свою книгу «Письма мертвеца». Следующая публикация Баадера называется «Четырнадцать писем Христа» и обращена к адресатам, сегодня уже неизвестным. Все письма нацелены на то, чтобы показать, что христианство в его нынешней форме изжило себя и пришло время создать «христианство II». Книга делает весьма простой вывод из того факта, что Иисус уже являлся на землю: искупление свершилось, небеса уже здесь, сейчас. Нам только нужно соответствующе действовать.

Впоследствии Баадер, отрастивший бороду, в рубашке без воротника, всем обликом предваряя отшельнический стиль Густо Грезера, формулирует так называемые «Восемь всемирных законов»[235], за которые он начиная с 1918 года требовал восемь Нобелевских премий. Это звучит как утрированная дадаистская шутка: восемь Нобелевских премий за восемь тезисов, написанных одним человеком, который еще не проявил себя ни как художник, ни как ученый? Но его требование следует вполне убедительной и внятной стратегии. Баадер помещает человечество в центр космоса. Все объяснения мироздания должны исходить от человека, следовательно, химические, физические и все прочие явления, достойные Нобелевской премии, могут быть объяснены с человеческой точки зрения – или, скорее, подобающим образом чествоваться в свете того чуда, которое представляет собой человек.

Притязание на Нобелевскую премию по литературе оправдано тем, что текст «Восьми всемирных законов» достигает невероятной поэтической плотности. «Люди – ангелы и живут на небесах». Этим первым тезисом, собственно, всё сказано. Любое обещание Царствия Небесного в иных пределах, нежели здесь и сейчас, становится излишним: люди уже ангелы, небеса уже здесь. Жизнь прекрасна, кому нужна жизнь после смерти? Все последующие положения выводимы из этого. Самое малое и самое большое – всего лишь вариации человеческого, вопрос лишь в перспективе – считать ли малой молекулу человеческого органа, например печени, или планету, населенную людьми. Баадер берет читателя в свое космическое путешествие, чтобы продемонстрировать это уменьшение планет. И наиболее весомым аргументом в пользу Нобелевской премии по литературе является также то, каким образом Баадер интегрирует в свой текст врага своего человеко-космического мировоззрения и отводит ему заслуженное место. Предположим, мы приняли приглашение Баадера в путешествие по мирам: мы пролетели бы мимо лун и «сияющих солнц», забыли бы обо всём и застыли бы теперь, узрев «глазами беззаботного новорожденного в самолете миров» дрожащую, мерцающую «точку, бесшумно плывущую перед нами». Вероятно, она показалась бы нам последней искрой затухающей спички, «которую мы небрежно выбрасываем в поглощающую темноту комнаты, затягиваясь сигаретой после ужина». Но, опля! мы совершенно упустили из виду, что эта мерцающая точка была нашим старым миром, миром, «в котором существовали такие вещи, как германский Рейхстаг и германский император, и нации, которые рвали друг друга на части в вырубленных лесах, убивали друг друга ядовитым газом и тонули в бушующих плещущихся океанах». Теперь слишком поздно – спичка выброшена, да и не так уж велика потеря. Иоганнес Баадер, чье утопическое видéние может вызвать неприятное изумление, в своих «всемирных законах» предлагает соблазнительно ненавязчивую критику настоящего. В этом описании он превращает Первую мировую войну и тех, кто ее развязал, в смехотворный пустяк, плоскую остро́ту. Что за достойный похвал, великолепно выверенный и независимый жест!

Всё заново

Даже во время их первой остановки на Лаго-Маджоре, в Вире, Балль отправляется с Хеннингс в церковь на вечернюю службу. Его выступление в кубистическом костюме всё еще занимает его мысли. Глубоко впечатлившись светом, исходящим от свечей под священными сводами, он видит теперь обстановку того представления совершенно неподходящей. И, как он ретроспективно описывает его в своем дневнике, это было похоже на провал. К середине выступления все ресурсы декламации были исчерпаны; единственное, что могло бы предотвратить эту неловкость от спада интонационного напряжения, – взять тон «стародавних жалобных причитаний священнослужителя», затянуть «тот молитвенный распев, какой жалобно разносится по всем католическим храмам Востока и Запада»[236]. Балль не предстал в образе «епископа-чародея», а стал им благодаря этому неудачному выступлению. Он вышел как шаман, оступился и ушел как священник. Эта инициация знаменует в драматургии дневника Балля кульминацию его прощания с дадаизмом.

Но, простившись, Балль не желает обособляться ни как монах, ни уж тем более как блаженно-сомнамбулический мистик природы. Он наконец-то хочет вернуться к тому, чем пренебрегал в ежедневном мороке выступлений. Сейчас, возможно, наконец-то появился шанс сделать себе имя как писатель и публицист. Он выясняет возможности публикации, например у Рене Шикеле, который даже выплачивает гонорары за статьи в редактируемом им журнале Die weissen Blättern, или у писателя Леонгарда Франка, который известен своими отличными связями в издательском мире и которого Балль так или иначе хочет поддержать: тот в тяжелой депрессии и одержим мыслями о самоубийстве. Балль справляется в связи с собственными произведениями, такими как короткий роман о его периоде выступлений в варьете, а также Хеннингс, пишущей мемуары «Тюрьма», которые Балль находит столь выдающимися, что непременно хочет увидеть их в печати. Он едет с Леонгардом Франком в Эрматинген, всё ближе к Шикеле, но в их гостинице размещают пленных немецких солдат, так что Балль возвращается в Цюрих.

Арп тоже не довольствуется своим мистицизмом линий. Его неуемная творческая энергия долго не выдерживает ограничений простой симметричной формой. Ханс Рихтер рассказывает, как однажды утром он навестил Арпа и некоторое время наблюдал, «как тот,