Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Аренсбергом, его, вероятно, в избытке окружают дамы. Но по сравнению с мюнхенской и берлинской богемой гендерные роли распределены здесь более равномерно. Женщинам больше не нужно быть исключительными фигурами наподобие Гертруды Стайн, чтобы отвергать навязанные им роли, от соучастницы-проститутки до идеала эмансипированного человечества. Когда, скажем, Мина Лой бежит в Нью-Йорк, отчасти для того, чтобы порвать с Маринетти, она уже известна в авангардных кругах как поэтесса и может беспрепятственно продолжать работать и творить – в журналах, в нью-йоркских художественных кругах. Американка Беатрис Вуд, поклонница европейской культуры, несмотря на свое респектабельное происхождение, осмеливается строить художественную карьеру, увлекаясь не только Анри-Пьером Роше, автором полуавтобиографического романа «Жюль и Джим», но и Дюшаном. Втроем они создают журнал The Blind Man, во втором номере которого обсуждается скандал с писсуаром.

Хотя в своей инсталляции Дюшан по-прежнему ауратизирует невесту, в который раз попадаясь в ловушку поэтизации вечно-женственного, наибольший «прогресс» произведения в сравнении с эскизом наблюдается в правке названия. К фразе «La Mariée mise à nu par ses célibataires» добавлено всего одно слово, к тому же совершенно непримечательное, – «même». Оно вставлено в самом конце, после запятой: «La Mariée mise à nu par ses célibataires, même»[244]. Как и в случае со всеми прочими высказываниями Дюшана, интерпретаторы бились над тем, чтобы приоткрыть завесу тайны, содержащейся в этом «même». Между тем Дюшан ясно обозначил эту тайну: тайны она абсолютно лишена, это прихоть, шутка, призванная сделать остальную часть названия менее весомой, буфер безразличия. «Не так уж и важно»[245] – одна из любимых фраз Дюшана.

Андре Бретон описывал привлекательность Дюшана в весьма схожих выражениях как неотразимую именно благодаря этому безразличию: «Восхитительная красота его лица не выдавалась какой-то яркой чертой. Подобным же образом всё, что бы ни было обращено к этому человеку, словно бросалось на отполированную до блеска доску, которая скрывает происходящее в глубине. И эти смеющиеся глаза, без иронии, без снисходительности, в которых не было ни малейшего намека на сосредоточенность и которые выдавали лишь старание человека сохранить симпатичную внешность; элегантность в ее самой опасной форме, которая выходит далеко за рамки элегантности и представляет собой поистине крайнюю непринужденность»[246].

Позже Ман Рэй напишет Тцара, что в Нью-Йорке у дадаизма нет шансов. «Весь Нью-Йорк и есть дадаизм, и он не потерпит соперников»[247]. Нью-Йорк всегда на шаг впереди: он предоставляет приезжему подходящую среду обитания, не прибегая к порывистым патетичным жестам. В одном из своих эссе Вирджиния Вульф напишет, что примерно в 1910 году мир изменился – незаметно в деталях, но радикально по последствиям. Прежние иерархии повседневного социального взаимодействия рухнули: викторианская кухарка, которая раньше выполняла свою работу, «подобно Левиафану в морских глубинах», внезапно становится заметной и совершенно беззастенчиво обращается к правящему классу за модными советами; сбились с проторенного пути и отношения между мужьями и женами, родителями и детьми.

Нью-йоркский круг, чествующий собственные журналы у Аренсберга или на балах, движется к этой новой непринужденности семимильными шагами. Здесь позволяют себе провокационные жесты, но с заметной долей игривости. Ман Рэй приклеивает к утюгу мебельные гвозди и называет это «Подарок». Дюшан придумывает женское альтер-эго, Эрроз Селяви, и пририсовывает для этого усы и бородку Моне Лизе. «Эрроз Селяви», если произнести это по-французски, звучит как «Eros, c'est la vie» («Эрос, такова жизнь»), а под бородатой Моной Лизой он и Пикабиа приписывают «L.H.O.O.Q.» – для франкоговорящего здесь слышится что-то вроде «Elle a chaud au cul», что переводится примерно как «У нее горячая задница».

Особое же удовольствие заключается в том, чтобы время от времени выносить на обозрение света борьбу, гнев и абсурд, которые танцами не избыть. Но и для этого в Нью-Йорке имеются свои герои. В письмо Ман Рэя к Тцара вклеена фотография обнаженной Эльзы фон Фрейтаг-Лорингофен, известной также как «баронесса-дадаистка». Ман Рэй хочет тем самым показать, что даже самое развратное воплощение представления о дадаизме уже есть в Нью-Йорке. Эльза Плётц родом из Свинемюнде бежит из родительского дома, от трех браков и всех условностей женской сексуальности. В Нью-Йорке она предстает этаким Gesamtkunstwerk, всегда без меры обвешанная украшениями и обряженная в фантастические аксессуары, сделанные из найденных курьезных вещиц и мусора. Подобно Дюшану, она создает реди-мейды, которые нередко сама и носит. Вполне возможно, что она и есть та самая подруга, что подсказала Дюшану, как он рассказывал, идею объекта-писсуара. Баронесса-дадаистка публикует стихи в журнале Little Review, где в это время печатают «Улисса» Джойса. Но прежде всего она держит в напряжении весь Гринвич-Виллидж своими любовными преследованиями и бесстыдными провокационными выходками.

Ман Рэй мог бы также вклеить в письмо фотографию Артюра Кравана, человека, который в своем парижском журнале Maintenant с великолепной тщательностью развенчивал художественную сцену и был достаточно крепко сложен, чтобы вступить в Барселоне в боксерский поединок с самим Джеком Джонсоном[248], в котором он, конечно же, потерпел сокрушительное поражение, будучи быстро отправленным в нокаут. Дюшан и Пикабиа приглашают этого мнимого племянника Оскара Уайльда, пока тот проездом в Нью-Йорке, прочитать лекцию об искусстве. «Лекция» оборачивается скандалом, поскольку Краван, мертвецки пьяный, вытряхивает из чемодана несвежее белье, чуть не опрокинув трибуну и выставленные на ней произведения искусства. «Его восхитительная лекция была прервана высшими силами: блестящий оратор решил закончить ее в Sing-Sing, летнем месте встречи нью-йоркцев, любителей поразвлечься»[249], – пишет Пикабиа в своем журнале 391.

Подобно тому как Хуго Балля вытащили на сцену кабаре в виде странно упакованной фигуры, нью-йоркские почти-дадаисты приветствовали дикие выступления своей дада-баронессы или же сами устраивали нечто вроде скандала с Краваном[250]. И баронесса, и красавец-колосс Краван – напоминания о том, что не поддается полной переплавке в модернистскую эмансипированную беззаботность. Краван отправится в Мексику с Миной Лой, где они поженятся. Перед тем как покинуть страну, Краван возьмется испытывать парусную лодку: Лой будет стоять на берегу и наблюдать, как исчезает Краван за линией горизонта. Ожидание ее будет напрасным[251]. Прощай, поколение Рембо!

Тем временем на рубеже 1916–1917 годов в Цюрихе предпринимается новая попытка дать жизнь дадаизму. Начинается новый отсчет. Еще в 1915 году учитель, писатель, книготорговец и любитель искусств Хан Корай заказал Отто ван Рейсу и Хансу Арпу роспись фресок в вестибюле нового здания школы Песталоцци в Цюрихе. Теперь же, в январе 1917 года, в его галерее на Банхофштрассе, на третьем этаже над знаменитым магазином шоколада Sprüngli, которому принадлежит всё здание, открывается первая Дада-выставка.

Поскольку Корай, взяв на себя организацию