Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

выставки «Штурм», столкнулся с финансовыми трудностями, в марте он передал галерею Баллю и Тцара, пока та еще работала, позволив переименовать ее в галерею dada. Баллю организация выставок явно по душе в сравнении с концертами в варьете, они дают ему возможность приблизиться к своему раннему видению Gesamtkunstwerk. Более того, Балль чувствует, что перерыв в деятельности Дада пошел на пользу не только ему: «Варваризмы прежнего кабаре преодолены. „Кабаре Вольтер“ от галереи dada отделяет определенный промежуток времени, когда каждый собирался с силами и копил новые впечатления и опыт»[252], – записывает он в дневнике[253].

Сместились также акценты. В кабаре искусство служило украшением варьете-шоу, а эстетические декларации представлялись, скорее, островками затишья между литературными и музыкальными, сумбурно-смешанными выступлениями. Для художников Янко и Арпа галерея в любом случае является естественной средой обитания, в отличие от варьете. Тцара же развивает новый талант, новое поле экспериментов: сменив роль дрессировщика и пропагандиста симультанных и шумовых стихов на художественного эксперта, он чуть заметнее приблизился к своему кумиру Аполлинеру. Тцара читает лекции о выставленных произведениях, о старом и новом искусстве, об экспрессионизме и абстрактном искусстве, о кубизме. Он также запускает разностороннюю программу художественного образования. Балль читает лекцию о Кандинском, Арп и его друг Нейцель проводят экскурсии, в том числе экскурсию специально для рабочих, однако посещает ее один-единственный рабочий.

Но даже вечера, которые проводятся после открытия галереи Dada, демонстрируют притязания и художественную волю, далеко превосходящие всё достигнутое в «Кабаре Вольтер». Стихи, которые декламировал Балль в кубистическом костюме, представляют собой партитуру для экспрессивного танца; Сюзанна Перротте, партнерша Рудольфа Лабана, исполняет современную музыку, среди прочего пьесы Шёнберга; Янко ставит драму Кокошки «Сфинкс и соломенное чучело» (в главных ролях: Балль, Хеннингс, писатель Фридрих Глаузер); Баллю удается воплотить свой давний замысел и поставить наконец «Желтый звук» Кандинского.

«У галереи три лица, – пишет Балль. – Днем это что-то вроде просветительской акции для постояльцев пансионов и светских дам. Вечером зал Кандинского при свечах превращается в клуб самых несусветных философий. Но во время суаре здесь происходят такие головокружительные и блестящие празднества, каких Цюрих до нас не видывал»88. Кажется, этот переизбыток, эта нервическая энергия кабаре направлены в нужное русло. Хардекопф пишет со смесью разочарования и удивления о четвертом суаре под девизом «Старое и новое искусство»: «Вчера я был на вечеринке – весьма деликатно олитературенной – в галерее Dada. Эмми была, безусловно, лучшей. Вечер был посвящен демонстрации родства старинной готики и негритянского искусства с новейшими „реализациями“. Так что это почти академия; они создают традицию»[254].

Сразу же возникает мысль, что это смертный приговор для дадаистского проекта. Но это всего лишь рефлекс, реакция на тот образ дадаизма, что сложился у нас сегодня.

И всё же продолжалось это недолго. В майское воскресенье 1917 года, на Троицу, Хуго Балль всё бросил, поспешно отправившись в проверенное убежище в Магадино на озере Лаго-Маджоре. Он получил письмо, содержание которого остается неясным: возможно, это была военная повестка, возможно, истек срок действия его вида на жительство. Так или иначе, письмо стало лишь пусковым механизмом. Балль утратил всякое желание продолжать, он больше не мог. И тот факт, что галерея была распущена после его отъезда, что никто не взял на себя организацию ее работы, в конечном счете оправдал его: всё бремя лежало на нем. Хеннингс занимается ликвидацией, что приводит к неприятному, чуть ли не юридическому разбирательству с Тцара по поводу распределения понесенных расходов.

В июне Хеннингс тоже перебирается на Лаго-Маджоре. Теперь с изоляцией всё всерьез. Балль, Глаузер, Хеннингс и ее дочь отправляются с Лаго-Маджоре на альпийское пастбище в Тичино, взяв с собой немного продуктов, козу, множество книг и пишущую машинку, спасенную из Цюриха.

Тем временем в Асконе назревает нечто грандиозное. Из-за Первой мировой войны в этом месте оседает всё больше представителей альтернативных движений. Например, так называемый Орден восточных тамплиеров[255], теософский масонский орден, помимо своей штаб-квартиры в Нью-Йорке, разместил одну на горе Монте-Верита. Место кажется вполне подходящим; среди пунктов программы ордена есть фразы, которые могли бы принадлежать самому Ландауэру: «Новая мораль, новая религия, новая форма общества, основанная на коллективном сотрудничестве, на общем владении землей и средствами производства, основанная на свободе (при строжайшей самодисциплине), должны стать целью и ориентиром этих колоний и поселений. Больше нельзя ждать, пока массы будут готовы принять эту новую форму общества».

Прервав альпийское уединение из-за нехватки денег, Хуго Балль работает репортером в газете Berner Intelligenzblatt. Крайне доброжелательно отзывается о действиях и целях ордена: «Он продвигает древнее масонское учение культа Мемфиса-Мисраима. Его замысел – плодотворное культивирование сердца, основанное на любви, доброте и радости. Он создал обширную собственную литературу, цель которой – отстаивать более возвышенное, чем царящее ныне насквозь материальное, понимание жизни, и, поскольку у ордена нет никаких догм, за исключением идеи всеобщего братства, в немецкоязычных странах он уже насчитывает сотни неофитов»[256]. Описание более чем благожелательное. Правда, в дебрях оккультного свода правил ордена все-таки можно натолкнуться на одну-две догмы. Сам Балль в одной из дневниковых записей, которые не пережили последующей авторской правки, высказывается куда менее лицеприятно[257]. В ней конгресс ордена – всего лишь повод рассказать о школе Лабана и ее танцовщицах: Лабан – вероятно, тоже один из посвященных ордена – устроил под занавес масштабное хореографическое зрелище[258].

«Праздник Солнца» состоял из трех частей и исполнялся в великолепных декорациях самой горы Монте-Верита. В действии первом, «Песнь заходящему солнцу», голова актера появляется на «горизонте» этой природной сцены. Обратившись в стихах к заходящему солнцу, «голова» приближается к зрителям; разжигается костер; клубам дыма вторит движущаяся ритмичными волнами массовка. Заключительный общий танец завершается процессией, которая уводит зрителей с места представления. Незадолго до полуночи их снова собирают и ведут на вершину горы для участия во второй части – «Демоны ночи», где «причудливые скалы смотрят вниз на округлые луга»[259]. Исполняются танцы гоблинов, ведьм, теней. Завершение – и снова действо. Другой очевидец описывает дальнейшие подробности ритуала: «Съехавшиеся со всего мира зрители были жутко измучены. После этой ночной прогулки по холмам и долам им нужно было вернуться к шести часам утра, чтобы собраться в третьем месте действа: на луговом склоне с восточной стороны холма, где проходил праздник. На этот раз на склоне были рядами расставлены сиденья, одно над другим, и солнце всходило у подножия. Утренний танец был посвящен ему. Группа женщин в просторных и красочных шелковых мантиях