Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Что?

– Что-нибудь цитрусовое, – задумчиво тру подбородок, будто всерьез не понял к чему был ее вопрос. – Хотя… Нет. Не вариант. Слишком избито, – едко улыбаюсь. – В принципе не люблю избитые ароматы. Так же как потасканные и дешёвые вещи. Не в этой жизни. И даже не в следующей. Хорошего выступления.

22. Эва

Пять.

Я чувствую как мерзко прилипает к коже пропитавшаяся потом ткань лифа. Чувствую едва уловимое и незаметное со стороны движение вниз, от которого тело пронзает холодом паника, и следом за ним боль. Пальцы Вовы впиваются в меня тисками – уже нет никакой поддержки, есть моя немая мольба и хрупкая надежда, что он меня все же удержит.

«Вытянуть носок, вытянуть носок! Эва! Эва, вытяни носок! Вова!»

Четыре.

Я не дышу. Я застыла. Выдохнула последний глоток кислорода. Не знаю сколько он весит и весит ли хоть сколько-нибудь, чтобы его можно было считать достаточным, но сейчас любой потерянный микрограмм увеличивает мой шанс удержаться.

Нет.

Не увеличивает.

Я чувствую, как медленно скольжу вниз в потных ладонях. Как бы Вова не силился, как бы не сжимал меня, я чувствую каждый микрон, каждую сотую миллиметра. Чувствую, как они вгрызаются в нервы, звуча внутри головы бряканьем упавших в тишине ножниц. Я неуклонно, микрорывками, сползаю все ниже и ниже, и уже не верю в обязательное совпадение цветов.

Три.

«Вова!!! Не трясись ты так!!! Вова!!! Я не хочу упасть!!! Мама!!!»

Медленно гаснут софиты. Проклятая задумка постановщика, целью которой было добавить воздушности и иллюзии полета, может стать одной из причин моего падения. А я падаю. Медленно, но падаю.

«Вова, тварь! Держи!!! Держи!!!»

Отзвучали финальные ноты музыки. Смолкла последняя скрипка. Еще чуть-чуть и все закончится. Наконец-то закончится. Снова микрорывок вниз и леденящий душу ужас.

«Вова, я тебя убью!»

Втянуть до позвоночника живот.

Искры из глаз от двух врезавшихся куда-то под ребра пальцев. Они, словно штыри арматуры, а я, пронзенная ими, боюсь поверить, что скольжение хоть немного, но замедлилось. Лучше так, чем упасть. Больно… Как же больно!!!

Два.

Еле слышный шелест опускающегося занавеса. Он ползет вниз слишком медленно. Мне кажется, что я соскальзываю быстрее. Все равно соскальзываю. Гаснет последний софит, погружая сцену в темноту. Я смаргиваю слезы и, наконец, могу не улыбаться, но все ещё не шевелюсь. Мне страшно, что малейшее мое движение закончится падением.

Один.

Взрыв аплодисментов, а у меня от недостатка кислорода взрываются лёгкие.

Больно сделать вдох. Я хватаю воздух едва ли не урывками, натягивая на лицо улыбку и давя тошнотворный позыв от вида протянутой ладони Вовы. Она поблескивает в полумраке закулисья – даже торопливо вытертая, она все равно поблескивает, нагоняя панику в свете вновь разгорающихся софитов – и мне едва удается пересилить себя и свою брезгливость. Я вкладываю свою ладонь в его, мечтая не выходить на поклон, а сбежать в раздевалку и там в душ.

Снова поднятый занавес. Аплодисменты.

Пара шагов. Аплодисменты. Реверанс. Аплодисменты.

И, наконец, занавес опускается до начала следующего сезона, а вся труппа выдыхает с облегчением.

– Это надо отметить!

– Обязательно! В клуб?

– Да! На полную катушку!

– Моя пушинка! Ты великолепна!

– Родиииик!

Гомон балетных сквозь пульсирующую боль под ребрами. Обойти Аниного Родика с корзиной цветов, на ходу выдирая шпильки из волос. Все, что сейчас хочется, – смыть с себя липкий пот Вовы и страх упасть, стереть их с кожи и сбежать подальше, спрятаться и забыть, как страшный сон.

Иду по коридорам в сторону раздевалки, с каждым шагом ускоряясь на бег, наплевав на то, что быстрые движения пропарывают что-то внутри. В душ. В душ. В душ! На повороте сшибаю забытое уборщицей ведро. Оно с грохотом падает, переворачиваясь, а я, увернувшись от швабры, застываю от бархатного:

– Осторожнее, Эвридика.

Поднять глаза.

Вдохнуть.

Выдохнуть.

Пузырьки по венам и слабеющие ноги.

Между мной и Назаром три метра коридора и… огромный букет. Безумно-огромный, больше похожий на нежное пушистое облако, чем на цветы. И это облако, неторопливо покачиваясь в руках Назара, плывет ко мне, заполняя собой все вокруг. Стирает стены, глушит тихим шелестом бутонов звуки, доносящиеся из-за спины, проникает в легкие своим ароматом и ласкает душу бархатом голоса. Правда я не слышу слов, не могу их разобрать. Чувствую их, разливающимся по телу теплом, но только «Эвридика» проникает куда-то гораздо глубже, лаская и окутывая нежностью, а что было до и после нее – шелест бутонов и робкий удар сердца в груди, когда это облако оказывается в моих руках.

– Я почту за честь, если вы позволите подвезти вас до дома, Эвридика Васильевна, – широкая улыбка и просьба, которой невозможно отказать.

– Я… я быстро. Я сейчас! – распахнув двери в раздевалку, влетаю в нее, как на крыльях, и зарываюсь лицом в цветы, задыхаясь от разгорающегося со скоростью света пожара в груди.

Вынимаю из волос оставшиеся шпильки и бросаю их в сумку. Торопливо развязываю ленты пуант, улыбаясь все шире от букета, который осторожно опустила рядом. Боже, он невероятно огромен. Безумно огромен! И при всем моем желании донести цветы до дома в целости и сохранности я не смогу.

– Оу, у кого-то появился поклонник?

– Лорчик, помоги, пожалуйста, – разворачиваюсь к вошедшей Ларисе спиной, чтобы она расстегнула мне крючки, и поворачиваю голову, когда за спиной раздается хмыканье. – Лор?

– Неслабый букетик отхватила, Симонова. Не хуже Анькиного. А то и получше.

– Лор, помоги, пожалуйста, меня ждут.

– Ждут? Уже? – выгнув бровь, Лариса подходит и, нервно хохотнув, все же расстегивает крючки, а на последнем хмыкает себе под нос.

– Что? – спрашиваю, оборачиваясь.

– Да так. Быстро ты с Крыма на Мальдивы нацелилась, Симонова.

– Я никуда не нацелилась, Лор. Ты чего?

– Я? Ничего. За тебя радуюсь. Очень радуюсь.

Посмотрев на странную улыбку Ларисы, поднимающую мой букет, отмахиваюсь от ее непонятных намеков и, сунув ноги в сланцы, лечу в душевую под восторженные возгласы девчонок, входящих в раздевалку. У них сегодня клуб и танцы, а у меня свидание, и эта мысль ускоряет, расцветая счастливой улыбкой на моих губах. Одно слово, и по телу легкий мандраж и ворох разрозненных мыслей в голове, перебивающих друг друга. Кажется, я никогда так не торопилась. Кажется, я ни к кому так не спешила, только все равно выскочила из душа не первой.

– Анечка, можно я возьму твой фен первой? – прошу, суетливо вытираясь полотенцем.

– Эвка, прости, но у меня Родик нервничает.

Анька тоже торопится, а я, услышав ее отказ, уже не в первый раз пинаю себя за то, что столько откладывала покупку фена. Дооткладывалась, блин. Мне не хочется заставлять Назара ждать. Догадываюсь, что он подождёт и не будет «нервничать», как Родик, только по тому, что он ни разу не Родик. Он вообще на него не похож. Ничем. Назар лучше, и сравнивать его с каким-то Родиком с пивным животом глупо, но выйти к нему с сырой головой? Под шум Анькиного фена, сушу волосы полотенцем, чуть не плача от несправедливости и своей собственной глупости – ну ведь могла купить новый, могла! Один раз зайти в магазин и все – не пришлось бы больше просить и запинывать себя. Особенно сейчас, когда так хочется побыстрее выскочить на улицу и с головой окунуться в свидание, снова почувствовать эти лопающиеся пузырьки внутри…

– Эв, возьми мой.

Не веря, поднимаю голову и обнимаю Настю, протягивающую мне свой фен:

– Настюша! Спасибо!

– Да не за что.

– Сука! – Лорка шипит себе под нос, грохает дверью шкафчика и идёт в душ босиком.

– Эв? – Настя взглядом провожает злющую Ларису, потом смотрит на меня с вопросом, а я жму плечами в ответ.

Не знаю, что за муха ее сегодня укусила, но лезть с распросами не хочется, как и строить догадки. Пристроиться рядом с Анькой, улыбнуться ее подмигиванию, высушить волосы и вернуть фен Насте. Возвращаюсь к шкафчику, не глядя кладу расчёску и тянусь за туалетной водой, только пальцы вместо пузатого стеклянного шарика хватают пустоту. Удивлённо смотрю на полочку, где рядом с расчёской всегда стояла моя туалетка, но от этого ничего не меняется. Расчёску я только