Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Я буквально на секунду. Проезжал мимо, увидел, что вы не спите, и решил занести проект. Тут и распечатанный вариант, и флешка с чертежами. Передашь отцу? Я визитку прикрепил, чтобы он позвонил и мы смогли обсудить детали.

– Хорошо, – смущаясь, беру протянутую папку и с удивлением смотрю на небольшой пакетик, который Назар кладет поверх.

– Извини, не удержался. Фармацевт сказала, что эта штука здорово помогает, когда ноги гудят. Намажь перед сном, хорошо?

– Спасибо.

На моих ушах уже смело можно кипятить воду, но и этого Назару кажется недостаточно. Рядом с пакетом из аптеки он пристроил небольшой детский сачок, а на моих губах появилась улыбка от негромкого уточнения:

– Звездочки ловить. Или сны. Что тебе больше нравится. Спокойной ночи, Эвридика Васильевна.

– Спокойной ночи, Назар.

Так и не зайдя в коридор, даже не намекнув на приглашение на чай, Назар развернулся и стал спускаться по лестнице, почему-то выбрав ее, а не лифт. Только я, ну точно сумасшедшая, закрыла дверь в квартиру после того, как хлопнула подъездная. Выдохнула, прислоняясь спиной к ее полотну, а потом поскакала на кухню, высматривая силуэт Назара, идущего к машине, припаркованной у самой арки. Вспыхнувшие габаритные огни, басовитое урчание двигателя, доносящиеся сквозь приоткрытую форточку и трижды моргнувшие фары. Я расплываюсь в счастливой улыбке, скачу к выключателю и щелкаю им в ответ, снова возвращаюсь к окну и, не удержавшись, взвизгиваю от оглушающего рокота, отражающегося от стен домов, когда машина Назара, немного проехав вперёд, резко разворачивается на сто восемьдесят градусов и срывается на выезд, оставляя после себя плотные клубы дыма.

– Сколько можно тянуться! Бегом на сцену! Журавлёва, Альсаева, Савельева! Вам отдельное приглашение нужно!? Симонова! Даю минуту! Владлен один репетировать должен? – Линда Аскольдовна, пролетев по раздевалке набирающим силу тайфуном, гонит переодевшихся в коридор, подгоняет нас, завязывающих пуанты, проверяет макияж и пачки, срываясь на мелочах и шипя себе под нос на нашу несобранность и неторопливость.

Каждое выступление одно и тоже, а сегодняшнее, слава богу последнее в сезоне, вывело ее психозы на какой-то новый уровень. И без того уже отрепетированное и выведенное чуть не в идеал, снова необходимо повторить, уже в полной боевой за два часа до начала, потом ещё раз, если Аскольдовну что-то не устроит, а ее конечно же не устроит все.

– Сука, мегера старая. Лучше бы заткнулась и свалила!

Лорка шипит себе под нос ругательства, психуя и заводясь пуще прежнего, продолжая орудовать иголкой со скоростью света, чтобы успеть пришить оторвавшиеся бусинки с лифа, которые, если уж и оторвались, лучше оставить в раздевалке, чтобы не случилось чего-нибудь страшного на сцене. Не самая ужасная примета, но Лоре «повезло» ещё и с ее счастливыми пуантами – оторвала на обоих ленты, что сразу же выкрутило нервы до отметки «поубиваю всех». Добавить к этому непрекращающуюся истерику Аскольдовны, толкотню и суету…

– Альсаева! Ты охренела!? Почему не одета!?

– Поори на меня ещё!

Лорка срывается на этот злой окрик, тянет в рот уколотый палец, проклиная полоротую костюмершу и Гестаповну. Та начинает орать ещё сильнее. Ольга Матвеевна, костюмер, роняет ножницы. Они брякают об пол и в ответ на этот звук в раздевалке мигом воцаряется звенящая тишина, в которой только глухой не услышал тихое «пиздец» и шелест пачек девчонок, поворачивающихся в мою сторону. В одну секунду мое горло свело леденящим ужасом. Я единственная, кому предстоит оказаться в воздухе, в поддержке, и от того чьи руки будут меня держать становится ещё страшнее.

– Линда Аскольдовна…

– Эвридика, успокоилась!

– Я… я не пойду…

– Симонова!

Хореограф рявкает на меня, шипит на костюмера, которая стучит ножницами по полу и лихорадочно привязывает их мертвым узлом к своему поясу, вроде как перекрывая примету, но у меня по спине уже ползет липкий страх, и вряд ли что-то его остановит.

– Симонова! Посмотри на меня! Эва! В глаза смотри!

Вцепляясь в мой подбородок, Аскольдовна поднимает его выше, чтобы я перевела взгляд с ножниц на ее глаза, и медленно цедит вопрос:

– Какого цвета ручки у ножниц?

– Линда Аскольдовна, это…

– Я спросила какого цвета ручки у ножниц!? – рявкает она.

– Зе… зелёного, – отвечаю, еле ворочая языком.

– Ты надевала что-то зелёное сегодня? Трусы, халат, футболка? Может, носки? – Аскольдовна буквально прожигает меня своим взглядом, и я отрицательно мотаю головой. – Тогда какого хрена ты устраиваешь тут панику?

– Я… я…

– У тебя не было ничего зелёного из одежды? Так!?

– Д-д-да.

– Хоть у кого-то было что-то зелёное? – Линда обводит всех в раздевалке сатанеющим взглядом и замирает на мгновение, наткнувшись на притихшую Ольгу Матвеевну. – Ну!!!

– Нет.

– Нет.

– Нет.

Девчонки одна за другой мотают головами, а злющая Аскольдовна, убедившись в том, что никто ничего зелёного не надевал, снова смотрит на меня и чуть мягче, но без намека на сомнение, произносит:

– Это просто дурацкая примета. Если ты думаешь, что какие-то ножницы что-то решают, тогда зачем шла в балет? У нас все отрепетировано уже черт знает сколько раз. Все знают, что и когда им делать. Так!?

– Да, – кивнула я, если можно назвать кивком попытку пошевелиться в тисках, сжимающий мой подбородок.

– Ты балерина, а не суеверная дура. Поэтому сейчас встанешь, сделаешь вдох и пойдешь на сцену. Так?

– Да.

– И все остальные сделают тоже самое! Ясно!?

– Да.

– Да.

– Да.

Разжав пальцы, Линда Аскольдовна отошла от меня на шаг назад и негромко произнесла:

– Я горжусь тем, что преподаю вам. Горжусь каждой из вас. Поэтому сейчас все сядем, выдохнем и пойдем на сцену. Лора, надевайся. Мы подождем.

Несколько минут тишины, за которые Ольга Матвеевна помогла Ларисе надеться и застегнуть крючки, я дышала, пытаясь перебороть свой страх, а после того, как Лорка опустилась рядом со мной, посмотрела на Линду Аскольдовну. Набрала полную грудь воздуха, выдохнула его и поднялась на ноги, услышав выдохи девчонок.

– Я вами горжусь, девочки. Вы у меня самые лучшие.

21. Назар

Всклокоченные волосы, наспех перетянутые резинкой, пунцовые уши, бьющаяся венка на шее и, топорщащие натянутую ткань халатика, соски… Пальцы впиваются в руль, а нога давит педаль газа в пол, чтобы двигатель своим ревом хотя бы частично перекрыл гул от возбуждения и оглушающий грохот в груди. Два крохотных бугорка приковали к себе взгляд, пропороли мозг, намертво отпечатываясь в памяти под нарастающее гудение в мышцах и животный голод, с которым сложно бороться на равных и почти нереально противостоять. Отвести, опустить глаза – сравни пытке над самим собой, а потом, увидев где заканчивается край халата и узкую полоску светлой кожи между ним и голыми коленками, этот голод наносит новый не менее сокрушительный удар, будоража сорвавшуюся с привязи фантазию. Он нашептывал ей о том, какой бархат почувствую и как вспыхнет, зардеется Эвридика, если я рискну провести подушечками пальцев по этой линии и скользну к внутренней части бедра…

Оттормозиться перед стоп-линией горящего красным светофора. Рыча, помотать головой, отгоняя наваждение, и все же поддаться искушению сорвать «Хелкат» за мгновение до разрешающего движение сигнала, оставляя за спиной плотные клубы дыма и удивленные лица других водителей. Я могу лишь догадываться о том, что они есть. Перед глазами все стоят и никак не исчезают спрятавшиеся под тканью, но такие видимые соски. Блядь, я сдохну, если они окажутся розовыми. У Эвридики они могут быть только такими. С аккуратными идеальными ореолами, покрывающимися мурашками, которыми невозможно не засмотреться…

«Блядь! Блядь! Блядь!»

Руль скрипит под пальцами, только не отпускает. Наоборот, кроет с каждой секундой все сильнее. В голове туман и сквозь него, едва слышимым отголоском, издевающийся хохот – ледяной душ не поможет. Частично притупит видение на жалкую секунду, может даже позволит провалиться в работу, а после снова начнет терзать мысли и ночью ворвется в сон, чтобы там отыграться на полную катушку, дорисовывав в красках то, что я не видел.

Нога скачет по педали газа – снова красный. Бесит. Хочется втопить, не думая о светофорах и перекрестках. Выплеснуть, заместить это состояние хоть чем-нибудь. Гремучая смесь с подожженным фитилем.