Маскарад - Ирена Мадир

Темп нарастает, я задыхаюсь от наслаждения. Напряжение поднимается откуда-то из живота, перехватывает горло. Я на грани, почти…

Её лицо, тёмные глаза, волосы в тугой косе, тепло её тела, жар её киски и этот проклятый вскрик… Он был громким и неприличным, он был… прекрасным. Возможно, самый совершенный звук, который я когда-либо слышал.

Мой собственный голос вторит тому, из воспоминаний. Я кончаю с глухим стоном, чувствуя, как ксены напряжённо вцепляются в руку, пачкаясь, как и мои штаны…

Пик наслаждения быстро исчезает, уступая место стыду. Что я наделал? Что сотворил? Это мерзко и глупо, а каждая мысль, проскользнувшая в моём разуме, оказывается предателем, тянущим на самое дно.

Вокруг всё ещё никого, проулок пуст. Хорошо, что нет свидетелей моего унижения и нравственного падения. Однако остальное… Я нервно копаюсь в бардачке, вытаскивая салфетки и вытирая всё, что могу. Мне нужно снять с себя чужую кожу, может, с ней получиться и стянуть эту вспыхнувшую одержимость образом проклятой Дикарки?

***

После ванной и возвращения к естественному облику я наконец испытываю облегчение, словно очистил не только тело, но и разум от грязи. Однако даже мысленно опасно возвращаться к любому из моментов вечера. Слишком много внимания для недостойной.

Вероятно, чуть позже придётся всё же понять, что послужило причиной моего поведения. Было ли случившееся последствием долгого воздержания? Кажется, последний раз я пытался заняться таким с какой-то девушкой из клуба, ещё когда служил Рутилу… Удовольствия от этого было немного. А уж пытаться самостоятельно удовлетворить себя я мог только в подростковом возрасте, когда бушевали гормоны.

Так что не уверен, что причина в этом. Я никогда не ощущал особого влечения к подобным занятиям. Частично из-за того, что это и без того марало прекрасный образ театра, частично из-за собственного происхождения, а ещё из-за шрамов… Да и высшему существу не пристало опускаться до такого! Это то, чему предавались глупые и ничтожные твари, как тот же Рутил и его прихвостни. Я же всегда был другим, непохожим на остальных, хотя когда-то даже хотел влиться в компанию, стать своим, но очень быстро за это поплатился…

Моя рука невольно тянется к лицу, на котором навсегда отпечаталась боль… Больше всего пострадала правая сторона, потому что я лежал на боку, а позже меня перевернули спиной… Позвоночник мгновенно отзывается болью, напоминая о том, насколько сильно его изувечили. Не видел сам, но наставник говорил, что части у поясницы просто не было, только дыра и раздробленные диски вместе с рёбрами…

– Но ты точно был для них невкусным, если тебя это утешит, – иногда шутил наставник. У старика своеобразный юмор.

Шрамы покрывали всё моё тело, борозды проступали везде, где были получены глубокие раны. То, что я выжил было чудом, в том числе чудом регенерации тёмных эльфов. Я провёл без сознания почти три декады, меня даже предлагали убить, чтобы не мучался. Отец, конечно, не дал…

Горечь воспоминаний оседает во рту, окончательно стирая другие размышления, которые теперь кажутся не стоящими внимания. Я же натягиваю перчатки и шлем, а после забираю фляжку с водой и иду по подземелью к знакомой металлической двери пыточной.

Внутри мало что изменилось, правда, стало посвежее. Пространство всё ещё освещено, орудия пыток в немой угрозе висят на стенах, а еда разбросана по полу. Надо бы её убрать, скоро она совсем стухнет, однако пока я просто перешагиваю через неё, ударяя фляжкой по прутьям и закидывая её внутрь.

Нико вздрагивает и разворачивается, щуря глаза. Всё это время, он лежал на полу клетки, свернувшись и прикрыв лицо от света рукой. Теперь же он опасливо тянется к фляжке, облизывая губы. Открывает её, нюхает и настороженно поглядывает на меня.

– Там яд? – глухо спрашивает он.

Я хмыкаю, думая, что это неплохой вариант, если правильно подобрать отраву. Теперь этот жалкий человечишка бесполезен. План провалился, толком не начавшись, а участие Нико больше не требуется. Надёжнее всего убить его, выставив всё самоубийством, надо только понять. Как лучше это сделать. Однажды я уже поторопился, с Олавом Трулсом.

Он был одним из немногих, кто тогда помнил меня. Сейчас в театре, кажется, не осталось никого из старой гвардии, кто знал бы мою тайну, разве что… В любом случае Олав помогал Эрику до последнего. Он руководил вывозом из подвалов мебели и любых намёков на ночную жизнь театра. Я не был достаточно осторожен и выдал местоположение одного из входов в подземелья, о которых знали очень немногие. Меня заставил действовать риск: риск потерять своё логово под театром – мой дом.

Я всегда предпочитал удавку, а накинуть её на шею человека было куда проще, чем на шею Иного. Олав умер быстро. Даже слишком… А я спешил, из-за чего сделал всё неаккуратно: подвесил тело на верёвке, завязав не совсем обычный узел… Он выдал авторство лишь одному человеку, единственному, кто также легко бродил по подземельям театра – Эрику Крюгеру. Он даже не злился на меня за то, что я убил Олава, отдал мне бейджик того на память вместе с верёвкой и ещё имперскими чертежами театра, хранившими в себе секрет коридоров под зданием.

Эрика я тоже в какой-то степени считал своим наставником. В конце концов, он научил меня играть на музыкальных инструментах и даже петь. Узнав о своей отставке, Эрик разозлился. На него повесели всё, в чём он был виновен и нет, но обещали ему отстать, если он добровольно уйдёт на покой. У него не было вариантов отказаться, но он всё ещё хотел отомстить хоть как-то, подозреваю, потому и скрыл ото всех наличие подземных лабиринтов под театром. Вероятно, надеялся, что я буду терроризировать тех, кто придёт на его место… Не знаю, чего он хотел, а навещать его из любопытства не собираюсь.

Ещё до отставки Эрика я уже начал скрываться от остальных, а после моя осторожность лишь усилилась, потому я и прибег к врождённой способности метаморфа. Конечно, надевать кожу Олава было бы опрометчиво, да и проблематично. Тёмные эльфы могли менять и рост, но это слишком энергозатратно, особенно для меня. Так что пришлось просто выбрать высокого мужчину из работников театра и иногда цеплять бейджик, в который местные служащие всё равно никогда не вчитывались.

– Ладно… – судорожно выдыхает Нико, припадая к фляжке. Он жадно пьёт воду, осушая ёмкость.

– Это было тебе на