Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Страстный интерес к исламскому искусству появился у Матисса в начале ХХ века, когда еще начинающим тридцатилетним художником он ездил в Париж на Всемирную выставку 1900 года, где посетил Турецкий и Персидский павильоны, а также выставку коптского искусства. Затем, в 1903 году он побывал на крупной выставке Исламского искусства в Музее декоративного искусства. Она была организована легендарным куратором Лувра Гастоном Мижоном. Он первый познакомил французские национальные коллекции с исламским искусством. Выставка в Музее декоративного искусства стала беспрецедентной по уровню научной точности. В каталоге перечислены 952 предмета, выставленные в павильоне Марсан, в северной части Дворца Тюильри. В подборке и индийские миниатюры ХV века, и персидские шелковые ковры, и сирийские деревянные коробки, инкрустированные слоновой костью, и богато украшенные медные чаши из Мосула[30], изготовленные в XII веке. Через два года в Лувре появится зал, посвященный исламскому искусству, после посещения которого восторженный Матисс отмечал, что в нем «самая красивая керамика, которую я когда-либо видел»[2].

Его интерес нашел свое продолжение в творчестве, он стал по-новому воспринимать пространство, узор, расширяющиеся и оживляющие холст, повторяющиеся мотивы. Арабески, форма декоративного искусства, основанная на переплетающихся текучих линиях, особенно интересовали Матисса. Ему нравилось, как взаимодействуют возникающие формы. Ковры, которые он видел на выставках и позже, в Северной Африке, сыграют ключевую роль в его собственном искусстве.

Реми Лабрусс, исследующий связи Матисса с исламским искусством, считал, что связь художника с этими предметами, восхищавшими его и, несомненно, оказавшими влияние на его творчество, «в большей степени эстетическая, чем стилистическая. Он не пытается сымитировать один или несколько стилей исламского искусства. Он черпает из них общее представление об отношении к художественным формам, и его восхищение этими произведениями тем более плодотворно, что оно определяется не как влияние, а как диалог: диалог с традицией в целом»[3].

Весной 1906 года заинтересованный арабским искусством Матисс отправился в Алжир на две недели. Он первый раз покидал Европу. Проведя день в столице, он сел на медленный ночной поезд до Константины, древнего города, драматично расположенного над ущельем («Симпатичное место, – писал он Дерену, – но жара!»[4]). Затем он отправился на юг, в Бискру. Ворота в Сахару, дом бедуинов и арабов, Бискра – яркий оазис с 150 000 финиковыми пальмами, садами, деревьями кассии и древнеримскими развалинами. Построив там в 1844 году колониальный гарнизон, французы начали развивать город. Они посадили пальмы и фруктовые деревья, построили церковь и ратушу, открыли казино в здании в мавританском стиле и устроили роскошные отели для тех, кто приезжал провести зиму на курорте, получившем звание «алжирской Ниццы».

В «Имморалисте» Жид описал Бискру как «место, полное тени и света; оно было спокойным и казалось скрытым от бега времени: оно было полно тишины и трепетаний, легкого шума текущей воды, которая поит пальмы и бежит от дерева к дереву, нежных призывов горлиц…»[5]. Для восхищенного светом Матисса оазис мог стать идеальным местом работы. Но вышло иначе. Находясь там, он смог написать лишь одну маленькую картину «Улица в Бискре, Алжир» (Une rue a Biskra, 1906). Большими пятнами краски она напоминала недавние фовистские пейзажи из Коллиура. По одной стороне улицы ряд колониальных домов с пальмами, по другой – длинная терракотовая стена в тени, у которой согнулась одинокая фигура. Как и на «Воротах Касбы», написанных больше десяти лет спустя, она похожа на призрака. Лишь набросок парой красных черточек там, где должна быть феска, и коричневых – на месте лица. Матисс понимал: он здесь слишком ненадолго, чтобы много успеть. Он видел, что не может применить актуальную на тот момент для него фовистскую цветовую палитру и стиль к городским пейзажам Бискры. О другой проблеме он писал Анри Мангину: «меня ослепляет свет»[6]. И хотя это правда, как отметил историк искусства и куратор Роджер Бенджамин, если кто-то из художников и способен справиться с мощным светом пустыни[7], так это Матисс.

* * *

Хотя Матисс считал поездку неудачной, этот опыт стал для него откровением, и, вернувшись домой, он начал на своих полотнах диалог с исламским искусством. Чтобы себе помочь, он привез из Алжира чаши, кувшины, ковры с яркими узорами, тканые в Бискре на примитивных станках. Позже они появятся на его картинах.

Летом 1906 года в Коллиуре он написал «Натюрморт с красным ковриком» (также известный как «Восточные ковры», см. изобр. 4). Ковры, фигурирующие в названии, были не просто элементом антуража, а главным предметом изображения. Один из ковров, которым накрыт длинный стол, представляет собой красный луг с конфетти из опавших фиолетовых и желтых лепестков. Другой, ярко-синий с фиолетовыми бутонами, выглядывает из-под него. Третий ковер висит, дабы показать объем его складок. Он бирюзовый, на нем абстрактный красный цветочный узор. Наклоненные к зрителю чаши с фруктами, тыква и другие предметы, разбивающие плоскость картины, как будто скользят с ковра. Натюрморт теряет чувство глубины и обретает нечто другое противоречивым сочетанием плоских и объемных элементов.

Матисс впервые очевидно использовал элементы исламского искусства в своей картине. «Это показывает любовь художника не только к цветам, но и к геометрическим формам, свойственным исламскому искусству, – писал о картине Лабрусс. – С почти агрессивным отсутствием живописности, она ясно воплощает в себе идею того, что значение визуальной композиции зависит не от нарративных качеств, а от возможности передать поток жизненной энергии воспринимающему взгляду»[8].

Матисс нашел нечто новое и увидел, какими мощно выразительными могут быть узоры, как они богаты возможностями.

Это стало поворотной работой для художника, ее можно назвать его первым декоративным натюрмортом. Его друзья Агютт и Самба купили «Натюрморт с красным ковриком» у галереи Бернхейм-Жён.

* * *

Вернувшись в Коллиур зимой 1906/1907 годов, Матисс предпринял еще более смелый шаг, связанный с его опытом в Алжире. В конце января он, опираясь в большей степени на воображение и память, чем на реальную модель, работал над глиняной[31] скульптурой лежащей обнаженной женщины с поднятой над головой рукой и согнутой в колене ногой. «Однажды я лепил ее, полный энтузиазма, когда подставка, на которой она стояла, соскользнула и упала, конечно же раздавив плод моих трудов, – рассказывал позже Матисс. – Звук падения и мой крик заставили жену ринуться ко мне с первого этажа. Когда она прибежала, я все еще был вне себя, она успокоила меня и сразу же повела гулять по окрестностям»[9].

Этот случай и вынужденный перерыв в работе что-то изменили в нем: «На следующий день подобрал свою статуэтку, все выровнял, по крайней мере настолько, чтобы продолжить работу. Но перед этим, наполненный уверенностью, которую она мне дала, я взял большой холст и