Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

изобразил свои более ранние работы в интерьере мастерской. Кажется, что здесь он окончательно отказался от третьего измерения, восприняв ту плоскостность, с которой впервые столкнулся в Германии.

* * *

Матисс был подготовлен к визиту в Марокко. Его внимание и понимание исламского искусства росло, а в Танжере он погрузился в мир, где родилось то, что его вдохновляло.

Время оказалось самое подходящее[14], как заметил восприимчивый Бенджеллун. Отправься он в Танжер несколькими годами ранее, возможно, он быстро бы перегорел и рано уехал, как в Алжире в 1906‐м. Но к 1912-му он был готов полностью погрузиться в эту среду.

Хотя в музеях и на выставках, и даже в Андалусии с ее богатым мавританским архитектурным наследием, он видел замечательные вещи, именно в Танжере Матисс столкнулся с искусством, полностью интегрированным в повседневную жизнь, от мечетей и марабутов до ковров и украшений. «Это богатый язык, связанный с Сахарой, Африкой, арабо-берберской и особенно исламской традициями и влияниями, – писал марокканский историк искусства Мохаммед Сижельмаси. – Искусство всегда казалось отстраненным от повседневной реальности. Оно в основе своей геометрично, но эта геометрия не является лишь внешней оболочкой. Она ему глубоко свойственна, что допускает разные ментальные конструкции и интерпретации, оно предлагает бесконечный мир оптических образов»[15]. Такое искусство не требует исторического или литературного бэкграунда, никакого знания истории искусства, его можно понимать и им можно наслаждаться самим по себе.

В Танжере оно захватило все чувства художника. Возможно, он ехал туда за мягким светом, но получил гораздо больше. «Le Maroc est encore plus riche que la lumière»[16], – писал Бенджеллун («Марокко богаче, чем свет»). Матисс был пленен увиденным, и его собственное искусство преобразилось.

Глава 22

Надежность и постоянство были всем для Матисса. Это касалось как погоды, так и моделей. Он понимал, как ему повезло, что Фатьма согласилась позировать, но устал от ее требований и угроз. Поэтому после второй картины он перестал с ней работать, хотя знал, что натурщиц почти невозможно найти. Непредсказуемость была его врагом.

Погода же стояла прекрасная. «Ici toutes les journées sont radieuses» [1], – писал он дочери, Маргарите («Тут все дни очень светлые»). Закончив второй портрет Фатьмы, он стал работать с натурщиком, бербером с гор Риф. «Великолепный горец, – описывал он его, – дикий, как шакал»[2].

На арабском «риф» означает край возделываемой земли. Самая северная горная гряда Африки, с хребтом из известняковых вершин, образует защитную, почти непроницаемую дугу вдоль средиземноморского побережья страны. Деревушки, сочные пастбища на холмах, многочисленные культивируемые поля создают своеобразную мозаику вокруг участков густого леса, меняющегося в зависимости от высоты. Кустарник, каменные и пробковые дубы, средиземноморские сосны, дикие оливковые деревья и сады со сливами, инжиром и миндалем по мере подъема сменяются алеппскими соснами, высокими морскими соснами, туей, елью и, в конце концов, великолепными рощами высоких кедров.

Горы Риф протянулись на восток от мыса Спартель около Танжера с резким подъемом за Тетуаном. Матисс посетил Тетуан в предыдущую поездку, в конце марта, путешествуя на муле. Его единственная известная вылазка за пределы Танжера вряд ли была простой. Предыдущим летом его друг Альбер Марке совершил такое же путешествие и писал Матиссу после 12 часов на лошади: «Мои ягодицы как мармелад»[3]. С Тетуана Матисс смотрел на почти неисследованную горную гряду. Изолированные и почти неприступные горы Риф носили название «блед эс-сиба», что означает «земля беззакония». Обладая самой мощной в Марокко племенной организацией, этот край снискал печальную славу из-за жестокой кровной мести. Горы Риф в пору пребывания Матисса в Марокко оставались фактически независимой территорией, сохраняя этот статус еще многие десятилетия и став синонимом непокоренного края.

Матисс мог видеть много людей с гор Риф на Гранд-Сокко, около его гостиницы в Танжере. Многие женщины, продающие еду, происходили из этого региона. «Они приседают на корточки под огромными соломенными шляпами, похожими на навесы. На плечах еле умещаются товары. А на земле, между ног у них птицы, яйца, дикие финики»[4], – писал шотландец, посетивший Марокко за год до Матисса. Мужчины с гор ходили по рынку: «Вот группа воинов с гор Риф, их темно-коричневые джеллабы или плащи украшены по рукавам и подолу розетками из яркой шерсти. За плечами у них висят старинные кремневые ружья. Несомненно, это бесполезное оружие, иначе с ним бы не пустили в город».

Матисс убедил одного из них позировать для двух очень больших полотен. «Убедил» – возможно, не лучшее слово. «Тот факт, что он позирует для вас, является уступкой его правилам. Рифы не позируют, – настаивает Бен Джеллун. – Человек гор, суровый бунтарь, он не вступает в компромисс со своими принципами. Он как сила природы, глядящая на жителей города сверху вниз. Рифы гордые, очень гордые. Он готов умереть за честь. Убить за честь. Для него важна семья. Он не ведет переговоры»[5]. Поэтому этот человек скорее позволил художнику запечатлеть его в состоянии отрешенности и покоя.

В изумрудной джеллабе, традиционном одеянии до икр с широкими рукавами и остроконечным капюшоном, он выглядит царственно, грандиозно, кажется захваченным собой. На картине «Стоящий марокканец в зеленой одежде» Матисс написал его одежду быстрыми, сухими мазками и украсил декоративными розетками, поставив на голую канву пятна красного и зеленого. Вокруг его головы повязана, как тюрбан, зелено-охровая разза. Лицо написано оранжевым и охрой, борода – зеленым и желтым. Левый глаз смотрит куда-то в сторону, он смазан, что создает некий дискомфорт. Матисс написал ручку кожаной сумки с патронами, он не включил в картину ружье, которое мужчина скорее всего всюду носил с собой. Фон неоднозначный, то ли голубой, то ли зеленый, он не дает ощущения места – только шикарная одежда.

Цвета на портрете поразительны. Но именно величавая стать горца и ощущение присутствия изображенного человека производят самое сильное впечатление. Он являлся центральным героем картины, и кажется, что он надвигается на зрителя не столько угрожающе, сколько мощно и непредсказуемо. «Крепкое телосложение, патронташ на правом плече, широкий лоб и ясный взгляд, – писал известный алжирский автор Абделькадер Джемай в эссе о марокканских картинах Матисса, – этот горец, несмотря на свое молчание и неуверенные руки, излучает мирную силу, которая может перемениться так же внезапно, как скисает молоко или портится погода»[6].

По мнению Бенджеллуна, Матисс лучше всего уловил в его земляке этот непроницаемый взгляд: «В реальности их лица закрытые, непроницаемые, неизменные. Вот человек с гор Риф. Он не прячется, не сдается»[7]. На его лице никогда не отразится то, что у него на сердце, и Матисс так и не сможет изобразить внутреннюю жизнь человека на холсте. Внешняя непроницаемость – сознательное решение хладнокровного человека. Будто он позирует в маске. Вместе с тем