Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

приходилось отбиваться от «зазывал и якобы гидов, которые знают по дюжине слов на каждом языке», – писал путешественник, посетивший город за год до Матисса. – Вас почти заставляют покупать открытки с видами, плохого качества поддельные мавританские побрякушки, шарфы, шали, бижутерию, бусины из янтаря, кинжалы, пистолеты, рожки для пороха, красивое, но бесполезное мавританское оружие»[8]. Туристов постоянно обдирали. Этого можно было ожидать и даже, по словам тогдашнего американского консула, гарантировать: «В некотором смысле мавров и евреев можно оправдать в том, что они смотрят на туристов в Марокко как на свою законную добычу. Насколько мне известно, всех иностранцев они считают отребьем с нечестивой земли, безмозглым и не уважающим их богов. Единственное, что у нас есть, это деньги. Так что возможно нас считают чем-то вроде рыбы, плывущей в сеть»[9].

* * *

Матисс идет в Касбу, внимательно глядя под ноги. В руках переносной мольберт и набор красок. Он прошел через ворота и направился вперед, по узким мощеным улочкам, мимо полукруглого марабута, который он писал прошлой зимой, мечети Касбы, дворца султана, Дар-эль-Махзен.

Приземистый извилистый дворец был построен в начале 1700 года пашой Ахмедом бен Али аль-Рифи, отец которого командовал Шерифской армией, выгнавшей британцев из Танжера в 1684 году. Ему же выпало восстанавливать фортификационные сооружения в городе, уничтоженные оккупантами перед уходом. Вынужденный отречься от трона предыдущим летом, в 1912 году, султан Абдельхафид отправился во Францию, а затем вернулся в Танжер, договорившись о праве жить в городе. Со свитой в 168 человек он занял Дар-эль-Махзен XVII века, где ждал, пока ему построят новый дворец. Именно там он жил, когда Матисс вернулся в Танжер. Однако султан так и не переехал в новый дворец. С началом Первой мировой войны французы отправили его в изгнание в Испанию и прекратили выделять деньги на его содержание за симпатии к Германии. Власти Италии приобрели новый дворец в 1927 году. Сейчас там расположены, помимо прочего, итальянский клуб и популярный ресторан «Casa d’Italia».

К дворцу прилегали мужская и женская тюрьмы. Посетителям за деньги разрешалось посмотреть на заключенных-мужчин, плетущих корзины. Вид изголодавшихся людей, сгорбившихся в камерах, был, однако, не из приятных. Построенная в 1700‐х годах тюрьма работала вплоть до 1970‐х годов. Во время пребывания Матисса в Танжере она была популярным туристическим местом, ее даже рекламировали в гидах.

По диагонали от дворца на широкой площади стоял местный суд. По утрам сквозь мраморные колонны фасада можно было разглядеть кади[27], сидящего на коврике из тростника и вершащего правосудие.

Но, как и предыдущей зимой, Матисса такие живописные сцены не интересовали. Он шел дальше.

За правительственными зданиями находились ворота Баб эль-Асса, южного входа в Касбу, от которого тропинка под резким наклоном спускалась в густонаселенную Медину. С платформы наверху лестницы предыдущей зимой Матисс сделал много набросков и написал «Вид на бухту Танжера». На этот раз он поставил мольберт внутри арки, дабы запечатлеть сами ворота. Еще один вид из окна, но на этот раз восточного, с аркой в форме подковы – элемента исламского мира, – обрамляющей старый город.

Голубой, похожий на замочную скважину проход является доминирующим элементом «Входа в Касбу». Серия повторяющихся арок показывает толщину древних стен (см. изобр. 22). Ярко-красная, как роза, тропинка приветливо ведет взгляд зрителя в Медину с плоскими крышами, выбеленными солнцем стенами и зелеными решетками, увитыми многочисленными цветущими розами.

Голубые тени города занимают большую часть холста. Залитый палящим полуденным солнцем, Танжер погружен в дрему. Картина дышит спокойствием. Темная фигура – бовваб, страж, ответственный за открытие высоких дверей утром и их закрытие вечером, следит за входящими и выходящими. Он тихо согнулся под аркой. Фигура, переданная только контурными мазками, сливается со стеной.

«Асса» буквально переводится как «палка», и название ворот, Баб ал-Асса, можно перевести как «Ворота Наказаний» (плетью, хлыстом или даже кулаками). Они так названы из-за обычая солдат бить заключенных, проходящих через ворота на пути в тюрьму. Матисс вполне мог услышать их вой и вскрики, когда стражники оставляли на спинах заключенных «белые полоски, подобные решетке тюрьмы»[10]. Картина Матисса врет и относительно названия, и репутации этих ворот. От нее веет спокойствием и миром.

Произведение написано на холсте такого же размера, что и «Вид из окна». Потрясающая, насыщенная абстракцией работа – самое загадочное и запоминающееся произведение художника.

Глава 20

В первую очередь Матисс хотел рисовать людей. Не природу, и не городские пейзажи. В особенности он хотел нарисовать Зору, которую нигде не мог найти.

Гуляя по Касбе через неделю после прибытия в Танжер, он увидел в дверном проеме женщину с непокрытой головой. Ее звали Фатьма. «Она вытянулась, как пантера»[1], – писал художник жене в одном из еженедельных писем. С помощью Амидо он договорился, чтобы женщина ему позировала.

Мусульманское население Танжера представляло собой своеобразный этнический микс из берберов, арабов и мавров, изгнанных из Испании. Встречалось немало африканцев из регионов у Сахары, изначально привезенных в качестве рабов или потомков солдат личной армии султана, захваченных в битвах. Матисс называл Фатьму mulâtress, мулаткой, возможно, кто-то из ее родителей был рабом, привезенным из южных регионов, однако он так же называет ее négresse и mauresque, мавританкой.

Картину «Мулатка Фатьма» (La mulâtresse Fatma) Матисс написал в дополнение к «Марокканцу Амидо» на узком холсте размером с зеркало (146 на 61 см) для Сергея Щукина. Художник в письме Жоржетте Агютт 30 октября рассказывал о пейзаже из окна, работе над «Воротами Касбы», портретом Фатьмы, кажется, написанном в том же секретном помещении в «Отель Вилла де Франс», предоставленном управляющей, где прошлой зимой он писал Зору. Матисс упоминал, что приступил к новой картине с изображением «мавританки», но ее образ давался ему непросто. «Я думал, что закончил портрет, принес его к себе, но у меня не хватало смелости развернуть его и посмотреть. Я боялся разочароваться, – писал он Камуэну. – Для интерьерной картины, которую мне заказали, этого вполне достаточно, но мне хочется большего»[2]. Холст неделю простоял развернутый к стене.

В конце концов, Матисс развернул картину и продолжил над ней работать. «Я закончил дневной сеанс с негритянкой, уже четвертый, пока все идет хорошо, – писал он жене через 12 дней. – Пока не начинаю картины по утрам, занимаюсь набросками, чтобы сберечь силы для дневных сессий. Портрет негритянки очень увлек меня, и я хочу отдаться ему полностью. Работать с ней неудобно, и, если бы не помощь Амидо, это было бы невозможно, так как она не знает ни слова по-французски. Она постоянно устает, требует больше денег. Я уже заплатил авансом за четыре сессии, теперь она хочет еще 10 франков. Я дал ей 5, потому что она угрожала больше не явиться, а было бы