Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

— Времени в обрез, Гаранин. Слушай внимательно. На носу у нас Новый год, дел, не поверишь, по горло, а тут в середине декабря комсомольский съезд образовался на нашу голову. Но так в горкоме решили, и не нам им перечить. В общем, будет большой городской слёт комсомольцев и лучших производственников на ЗИЛе. Первому секретарю позарез нужен докладчик от учащейся молодёжи. Понимаешь? Не какой-нибудь чтец по бумажке, а чтоб зал загорелся, чтоб слово било точно в цель, сообразил? Чтоб потом перед горкомом краснеть не пришлось. Я твою кандидатуру выдвинула. Сказала, что есть у меня на примете парень боевой, инициативный, с комсомольским огоньком в глазах. Так что теперь ты, получается, под моим крылом, и если провалишь выступление — нам обоим будет несдобровать.

Она резко остановилась у массивной двустворчатой двери, обтянутой чёрной искусственной кожей, на которой поблёскивала латунная табличка «Первый секретарь РК ВЛКСМ». Светлана повернулась ко мне и заглянула прямо в глаза.

— Задача простая: сейчас зайдёшь, первый посмотрит на тебя, поспрашивает. Держись уверенно, не сутулься, демонстрируй комсомольский задор, — она хлопнула меня по плечу подбадривая. — Если утвердит тебя на доклад — для школы это жирный плюсик, и для меня — галочка в горкоме, ну а тебе лично, Алексей, такие перспективы откроются, о каких ты и мечтать даже не смел. Ну что, готов?

Я кивнул.

— Ну тогда не мешкай, заходи.

Я молча сглотнул, на ходу напуская на себя вид целеустремлённого активиста. Что ж, толкнуть речь со сцены для человека с моим послезнанием — задача плёвая. Главное — не переборщить с лозунгами, — ухмыльнулся я и толкнул дверь.

— Я в тебя верю, — прошептала она мне в спину.

В кабинете сразу пахнуло устоявшимся номенклатурным духом: дорогим табаком, полированным дубом и свежей типографской краской от газет. За широким двухтумбовым столом, заставленным телефонами-вертушками и заваленным пухлыми папками, сидел плотный, коротко стриженный мужчина в безупречном сером костюме при галстуке. На краю его стола, рядом с массивной чернильницей, высилась аккуратная табличка из оргстекла: «Серов В. И.».

Он поднял на меня внимательный, оценивающий взгляд и властным жестом указал на свободный стул:

— Проходи, Гаранин. Садись. Светлана Андреевна тут о тебе такие дифирамбы пела… Так что я решил познакомиться с тобой поближе.

Я вежливо поздоровался, прошёл в просторный кабинет по тёмно-бордовому ковру, который приглушал шаги, отчего в помещении стояла какая-то особенная тишина, и присел на край указанного стула. Папку с протоколами аккуратно опустил на колени. Спину держал прямо — как и велела Никонова, — но всё равно чувствовал себя так, будто на меня нацелили дуло пистолета. Неуютно, в общем.

Серов откинулся на высокую спинку кресла, взял со стола ручку с латунным ободком и принялся крутить её в пальцах, не сводя с меня цепкого взгляда. Повисла тягучая пауза, будто он мысленно изучал меня. Казалось, прямо сейчас первый секретарь решает: стоит ли вообще тратить на меня своё время.

— Значит, вот какой ты, Алексей Гаранин, — неторопливо произнёс он. Голос у него оказался густым, с лёгкой хрипотцой, будто от долгого крика или от крепких папирос. — Светлана Андреевна утверждает, что ты у нас парень смышлёный. Но одно дело перед школьниками выступать в актовом зале, а другое — комсомольское собрание на ЗИЛе. Там в зале будет полторы тысячи человек: обычные суровые работяги, мастера цехов, ветераны труда. У них на комсомольские лозунги иммунитет выработан — с первого же слова начнут переглядываться, а к третьей фразе кто-нибудь на задних рядах уже захрапит. Если начнёшь бубнить про «неуклонный рост» и «выполнение встречных планов», тебя просто слушать никто не будет.

Он положил ручку на стол, подался вперёд и скрестил пальцы.

— Скажи мне только честно, Алексей. О чём ты собираешься говорить с этой публикой? С чем ты выйдешь к рабочему классу, чтобы они увидели в тебе, школьнике, не маменькиного сынка, а достойную смену? Ну-ка, удиви меня. Попробуй.

Времени на раздумья не было вообще. Я-то наивно думал, что начнут задавать дежурные вопросы про то, чем мы там у себя в школе занимаемся, да отчёты посмотрят. А тут на тебе — получи, фашист, гранату. Ну и подставила меня Никонова с этим собранием на заводе! Вот кто её за язык тянул? Не могла кого-то другого присоветовать? Или выслужиться решила перед шефом за мой счёт? Ладно, с ней я разберусь позже, и разговор у нас, чувствую, будет очень серьёзным. Впрочем, даже если после провала на моей комсомольской карьере поставят жирный крест — не беда. Я-то прекрасно знаю, что пройдет всего каких-то двадцать лет, и все эти пламенные комсомольские и партийные лидеры подадутся кто куда: одни в большую политику, другие — в бизнес.

Однако, несмотря на мой внутренний скепсис, шестерёнки в голове уже закрутились с бешеной скоростью. Я отлично понимал, как работает ораторское искусство и что советские люди устали от одинаковых штампов. План доклада сформировался в голове практически мгновенно. Тут нужен был тонкий баланс: с одной стороны — не скатиться в откровенную антисоветчину и выдать положенные идеологические маркеры, а с другой — зацепить каждого присутствующего в зале за живое. Так сказать, сыграть на контрастах.

— Так, — Серов коротко кивнул, чуть наклонив голову, и в его взгляде мелькнул неподдельный интерес. — А дальше?

— А дальше — самое главное, — я чуть понизил голос, добавляя доверительности, будто делился не планом речи, а чем-то личным. — Я уйду от официального тона. Спрошу прямо со сцены: «Товарищи, а задумывались ли вы, почему именно ЗИЛ называют сердцем советского автомобилестроения?» И сам отвечу: «Не из-за станков и не из-за тысяч сошедших с конвейера грузовиков. А из-за людей».

Я сделал короткую паузу, чтобы мои слова успели осесть у него в голове, и продолжил:

— Я хочу вплести в речь живые примеры. Упомяну пару конкретных зиловских династий — например, слесарей или прессовщиков, у которых сыновья сейчас учатся в школах нашего района и собираются после выпуска пойти по стопам родителей. Покажу, что комсомол — это не просто строчка в протоколе, а живая преемственность между школьной партой и заводским станком. В заключение — короткий призыв к соцсоревнованию, благодарность рабочему классу от лица всей учащейся молодёжи района. Без бумажки, глядя прямо в зал.

Я замолчал, старательно удерживая на лице маску идейного комсомольца, хотя внутри меня, если честно, всё натянулось как струна. Первый секретарь несколько секунд сидел неподвижно, будто переваривая всё то, что мною было