История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

он выберет соответствующую картинку — крест внутри сияющего сердца, вставленного в розу. Все в одном! Наша идентичность заключена в образах и символах. Ибо человек — существо символическое, живущее в символической вселенной. Невозможно провести различие между нашими представлениями о вселенной и вселенной, состоящей из наших представлений. Сердце идентично представлению, которое составляет о нем эпоха.

Романтизм придает символике сердца завершенность, присущую современной жизни чувств; эмоциональные переживания обретают естественность по мере того, как люди осознают всю условность своих представлений о любви. Забыта реальная ситуация, она антиромантична. Образы и символы, когда они уже созданы, формируют нашу жизнь чувств. Именно в этом заключается магия языка и художественного языка символов, который посредством называния порождает вещи и явления. То, что облекается в словесную форму, сбывается. Представления и символы создают код, который позволяет передать любовные переживания и чувства одновременно с тем, как эти чувства формируются именно с помощью символов. Код способствует зарождению соответствующих чувств. Без этого кода большей части чувств не существовало бы.

Одновременно с метафоризацией сердца и развитием языка сердца в Средние века происходит переоценка роли чувств. Как философия (через номинализм), так и зарождающаяся наука и искусство способствуют тому, что чувственное получает подобающее ему место в человеческой жизни — и все это опять вопреки христианской морали. В поэзии трубадуров именно субъективные переживания и ощущения характеризуют и раскрывают любовь. Привлекательная внешность мужественного рыцаря, его куртуазное поведение разжигают любовный пыл и томление в сердце дамы, а образованная и красивая девушка внушает любовь благородному мужчине. Даже подстрочный, непоэтический перевод первых стихов баллады великого трубадура Гираута де Борнеля (1138 — ок. 1200) наглядно демонстрирует новую роль визуального восприятия:

Глаза пленяют наше сердце любовью.

Они — ее верные слуги.

Они ищут и находят все то,

Чем жаждет обладать наше сердце.

Новый мир открывается тем, кто отважился бросить вызов церковным предрассудкам в отношении чувственного мира — мира прекрасных видений и дразнящих ароматов, грациозных тел с плавными формами и раскрытых навстречу друг другу объятий влюбленных, готовых разделить пылающую страсть. Поэзия трубадуров высвободила эти страстные желания и тоску по чувственной и соблазняющей любви. Освобождение желаний и страстей выводит человека из закрытых помещений в храм природы, прочь от религиозных институтов. Рыцарская эпоха предвосхищает романтизм с его поклонением райской природе. В роще, под открытым небом, найдется множество уголков, предназначенных для любовных утех под покровом зеленых ветвей. В период Средневековья выражение «на природе» приобретает новое значение, которое отчасти объясняет популярность романов о Тристане и баллады «Под липами» крупнейшего немецкого миннезингера Вальтера фон дер Фогельвейде.

Рыцарская любовь высвобождала не только эмоциональную энергию, но и силу поэтической экспрессии. Этот освободительный процесс направлен в будущее — к эпохе Просвещения и в особенности к романтизму. Эмоциональный переворот в рыцарскую эпоху является предпосылкой экспрессивного переворота эпохи романтизма, утверждающего, что человек возникает лишь тогда, когда выражает себя и свои чувства. Таким образом, мы можем проследить линию развития от поэзии трубадуров через романтизм к нашему времени — движению хиппи 1960-х годов и flowerpower[40] с девизом «Занимайтесь любовью, а не войной», бросающим вызов религиозному фундаментализму с его угрозами вечной телесной муки в аду или обещаниями вечной жизни мученикам-самозванцам и истинно верующим в каком-то другом фиктивном мире. В поэзии трубадуров и рыцарской поэзии XII–XIII веков есть только один мир, одна жизнь и одно счастье — любящие бывают счастливы здесь и сейчас.

Этот идеал любви настолько универсален и целостен, что не допускает существования никаких иных представлений. Однако именно изображение этой культурно обусловленной страсти как чего-то естественного, вечного и неизменного ставит ее вне всякого обсуждения и дает ей преимущество перед другими образами и формами любви. Тот, на чьей стороне природа, всегда имеет преимущество, причем не только в эволюции, но и в риторике. Претензия сюжетов о Тристане на естественность — одна из причин их успеха в европейских культурных кругах, несмотря на то что они шли вразрез с учением церкви.

Об истинных целях христианства и всех религий в их борьбе за власть свидетельствует реакция церкви на народные и эмоциональные освободительные движения, участников которых обвиняли в ереси, передавали в лапы инквизиции и осуждали на вечные муки. Именно так во все времена поступали с инакомыслящими и неверующими, прикрываясь именем Божьим, ведь люди, творящие несправедливость и злоупотребляющие властью, всегда ссылаются на Бога и мораль. «Священная» война и процессы над ведьмами всегда направлены против тех, кто имеет иной взгляд на человеческое тело, на небеса и ад (как ни странно, земная жизнь игнорируется). Фундаменталисты, власть имущие и моралисты всегда были противниками смеха. И поэтому речь постоянно идет об освобождении тела и смеха. Официальное христианство никогда не могло найти баланса между душой и телом и никогда не могло дать волю настоящему живому смеху — гомеровскому абсестос гелос[41]. Царит мрачная серьезность. Не в меньшей степени все это касается гомосексуализма, который церковь осуждала со времен Высокого Средневековья вплоть до пореформенного периода, между тем как именно борьба церкви против плотских желаний путем учреждения закрытых институтов и монастырей в большей мере, чем что-либо другое, способствовала развитию гомосексуализма в Европе. Иногда это даже происходило с благословения духовенства. Так, английский аббат-цистерцианец святой Эльред из Риво (1109–1167) превозносил гомосексуализм как способ исследования Божественной любви. А Ричард Львиное Сердце не стал менее набожным или менее воинственным из-за своих гомосексуальных предпочтений.

ПОВСЕДНЕВНЫЕ ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ

Рыцарский идеал любви был исключительно гетеросексуальным — речь шла о любви между мужчиной и женщиной — и способствовал развитию и совершенствованию женских добродетелей и мужских достоинств. Что касается тривиальной эротики, то здесь дело обстояло иначе. Рыцарская дружба между мужчинами вовсе не всегда была такой же рыцарской с сексуальной точки зрения. А отношения между монахами в монастырях тоже не всегда были непорочными и добродетельными. Один из парадоксов истории культуры и морали состоит в том, что христианская церковь в Европе, осуждая секс и учреждая закрытые институты, фактически способствовала возникновению гомосексуальных отношений. Этот факт свидетельствует о том, что, возможно, нет ничего «противоестественного» в эротической жизни людей и что морализирование не способствует развитию нравственности. А скорее всего, средневековая гомосексуальность наглядно показывает нам, что происходит, когда подавляются естественные физиологические потребности людей. Об этом свидетельствует богатый материал, собранный инквизицией на протяжении многих сотен лет и хранящийся в церковных архивах.

Одно из классических произведений по истории менталитетов — «Монтайю. Катары