История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

сотен лет до этого пытался осудить св. Августин, возрождается и пытается наверстать упущенное. И Готфрид здесь далеко не одинок. Вольфрам фон Эшенбах пишет роман «Парцифаль», главным героем которого является один из рыцарей короля Артура, по мотивам неоконченного романа Кретьена де Труа «Персеваль». Кретьен написал также роман о Ланселоте, в котором создал еще более совершенный идеал куртуазной любви. Этот роман имел большой успех у современников.

Мифический подтекст артуровских романов и прославление в них уз верности объясняют, возможно, присущую Средневековью идеализацию страсти, ибо тот, кто предает любовь, предает все остальное. Поведение при дворе и рыцарские достоинства связываются именно с верностью большой любви и с благородным сердцем, отсюда берут начало все социальные и религиозные нормы. В рыцарских романах идеал верности и дружбы, возникший на основе взаимоотношений рыцаря и его господина, переносится на любовь к даме, которая стоит выше рыцаря на социальной лестнице. Сложные отношения, из которых возникает рыцарская лирика, и положение рыцаря в общественной иерархии объясняют многие ограничения, которыми куртуазный жанр сковывает влюбленных.

В книге о Тристане все эти ограничения, по-видимому, отсутствуют. В романе Готфрида не проводится никакой грани между эротической и платонической любовью. Вот как описывается сцена встречи Тристана и Изольды в любовном гроте в лесной чаще. Грот этот представляет собой нечто среднее между алтарем и спальней, и все здесь отсылает к эротической тематике:

Друг друга впитывали взглядом

И в милом взоре находили

Плоды и пищу в изобилье…

Любовью сладкой, как бальзам,

Оказывающею нам —

И чувству нашему и телу

Благодеянье без предела.

Они другой еды не знали…

Им не хотелось жить иначе —

Ни веселее, ни богаче.[33]

В произведении Готфрида любовь достигает своего чувственного завершения, преодолевает дуализм души и тела и создает рай на земле:

Трава зеленая, цветы,

Ручей, бегущий с высоты,

Пернатых звонкая семья

От зяблика до соловья…

И заливались соловьи

На этом празднике любви.

В этом любовном раю, где все сводится к плотским наслаждениям, нет надобности ни в мессе, ни в священнике, ибо собор для влюбленных — живая природа, а мессу поют птицы. Когда желание удовлетворено, смысл жизни достигнут полностью:

И впрямь, чего им не хватало?

Любовь их досыта питала.

Он был при ней, она — при нем.

И все им было нипочем.

Поразительно не то, что кто-либо мог сформулировать подобные мысли, а то, что они получили столь широкое распространение. Любовь и страсть, ставшие лейтмотивом в романе о Тристане, привели к значительным изменениям в такой великой культуре, как европейская. «Тристан» — первое произведение со времен Античности, в котором эрос возводится в ранг абсолютной ценности, подчиняющей себе людей. А сердце является не только самой главной метафорой и вместилищем страсти, но и центром тех сил, которые приводят мир в движение и на которых все держится. И Готфрид, как никто другой, является родоначальником культа сердца. В одном только прологе к роману о Тристане сердце упоминается почти тридцать раз.

Рыцарская эпоха со своим идеалом любви стандартизирует и унифицирует жизнь чувств. Наличие строгих правил показывает, насколько искусственно создается любовь и какие искусственные формы выражения она получает. И нелегко определить, где — естественное и где — культура, что идет от сердца, а что — от условностей. Так, например, если рыцарь и его возлюбленная падают в обморок, что это — условность, литературное клише? Обморок по причине любовных переживаний — первый шаг к смерти, как это описывается в различных версиях легенды о Тристане и Изольде. Герои умирают от любви, то есть из-за переживаний и предательства.

Итак, в рыцарской литературе сердце перестает биться, когда погибает любовь, причем часто это случается по недоразумению, в результате интриг, предательства или социальных условностей, мешающих соединению влюбленных. Однако тем, кто любит, дозволено все — и предательство, и супружеская измена, причем в рыцарских романах в большей степени, чем в песнях трубадуров. Спрашивается, насколько чистым и открытым является сердце, если влюбленные так часто оказываются втянутыми в предательство и обман? У Тристана совесть нечиста даже по меркам его времени. Так, сначала он убивает на поединке дядю Изольды, в роли скрипача добивается благосклонности ее матери, а потом, будучи шафером, соблазняет невесту (правда, используя волшебный напиток, действие которого длится в течение трех лет). Во французской версии легенды Тристан не становится в конце жизни монахом или отшельником, а, разоблаченный, бежит в Нормандию и находит там другую Изольду.

При дворе Артура имеется несколько романтических любовных пар, и измена здесь такое же обычное дело, как верность и преданность королю. Даже жена Артура, королева Гвиневера, изменяет королю, взяв в любовники рыцаря Ланселота. И если Тристан — типичный страстный любовник, то Ланселот — яркий пример любви куртуазной. Он последовательно отказывается от связей с другими женщинами, так как по законам жанра дорожит своей тайной любовью к королеве Гвиневере со всеми вытекающими отсюда трудностями и острыми ощущениями.

Препятствия — это требование жанра и рыцарской любви, утверждает швейцарский культуролог Дени де Румон (1939). Чем серьезнее препятствия, тем сильнее страсть. Поэтому создаются препятствия и любящие разлучаются друг с другом, чтобы увеличить страдания и страстное желание встретиться снова в порочном круге, из которого есть только один выход — смерть. Тристан и Изольда любят не друг друга, но саму любовь, утверждает Румон. Он считает, что сюжет о Тристане имеет свою собственную внутреннюю логику. Под любовью к любви скрывается еще более непреодолимая страсть — стремление к смерти. Сами того не сознавая, двое влюбленных одержимы лишь одним желанием — умереть вместе. Более глубокие корни этой мистики смерти следует искать на Ближнем Востоке, в манихействе[34] и в дуалистическом различии между светом и тьмой, добром и злом.

Однако нет необходимости обращаться к истории духовной мысли, чтобы объяснить внутреннюю слабость рыцарского идеала любви. Ведь история идей также неоднозначна. Со времен Античности страстная слепая любовь считалась сумасшествием. Теперь же это сумасшествие сделали нормой. Многие скажут, что с точки зрения здравого смысла новая форма любви имела целый ряд конструктивных недостатков и искаженных целей. Ибо влюбленный рыцарь, который любит влюбленность, любит, по сути, только себя самого и свои страдания и полон жалости к себе. Он должен завоевать даму, подобно тому как он