Формула Волги. Очерки художника - Евгений Стрелков

9

Из Нобелевской лекции Андрея Сахарова: «Тысячелетия назад человеческие племена проходили суровый отбор на выживаемость; и в этой борьбе было важно не только умение владеть дубинкой, но и способность к разуму, к сохранению традиций, способность к альтруистической взаимопомощи членов племени. Сегодня все человечество в целом держит подобный же экзамен. В бесконечном пространстве должны существовать многие цивилизации, в том числе более разумные, более "удачные", чем наша… Но все это не должно умалить нашего священного стремления именно в этом мире, где мы, как вспышка во мраке, возникли на одно мгновение из черного небытия бессознательного существования материи, осуществить требования Разума и создать жизнь, достойную нас самих и смутно угадываемой нами Цели».

10

«Философические письма» Чаадаева были адресованы Екатерине Дмитриевне Пановой, в девичестве Улыбышевой, сестре завсегдатая петербургского салона «Зеленая лампа», автора биографий Моцарта и Бетховена Александра Улыбышева. О судьбе «католички» Пановой в связи с разразившимся скандалом беспокоился Пушкин в не дошедшем до нас письме Денису Давыдову (сохранился ответ Давыдова) – поскольку эта судьба оказалась самым драматическим образом связана с роковой публикацией. По просьбе мужа Екатерина Панова была освидетельствована медиками и признана сумасшедшей – печальная рифма к диагнозу венценосца в адрес автора «Писем»; какое-то время она провела в лечебнице, потом поселилась в фамильном имении Улыбышевых Лукино, что на Волге, чуть выше Нижнего Новгорода. Брат ее в то время жил в Нижнем, в собственном доме на углу Большой и Малой Покровских улиц, собирал у себя вечерами любителей музыки, опекал молодого Милия Балакирева, проча тому композиторскую славу. В 1858 году Александр Улыбышев умер, завещав сестре свои рукописи и библиотеку (до нас ничего не дошло). Внук его, Николай Николаевич Вильде, вспоминает, как ребенком встречал в Лукинском имении старуху на костылях, что влачила свою горькую долю в роли приживалки и которую домашние за глаза называли «философкой». Разве что близкая Волга скрашивала ее последние годы, и лишь дожди и туманные росы смывали слезы бедной женщины.

11

В 1853 году Гамель отправляется в Североамериканские Штаты, где остается на три года. Он посещает Гарвардский университет и фабрики в Бостоне и Массачусетсе. Одна из американских газет тех лет писала: «На всех наших ярмарках, выставках скота, школьных экзаменах, открытиях школ, пробных поездках, спусках судов на воду, а также… больших и маленьких праздниках… лицо доктора Гамеля сделалось узнаваемым». Он присутствует при первой попытке укладки трансатлантического кабеля – это было грандиозное мероприятие. Кабель не раз рвался. Прокладка линии затянулась на годы. В очередной попытке был даже задействован спроектированный знаменитым инженером Брунелем крупнейший в мире пятитрубный пароход «Грейт Истерн». За всеми телеграфными эпопеями Гамель внимательно следит – когда удается, то лично, когда нет – по газетным статьям. Он интересуется только что привезенными в Лондон из Новой Зеландии скелетами гигантской птицы моа и другой птицы – знаменитого дронта, «птицы Додо»: делает слепки с костей ископаемых птиц и отсылает их в Петербург, в Горный музей.

12

Я побывал в этом музее, видел и лютеранскую церковь, и пожарную каланчу поблизости, а также дореволюционные здания почты и метеостанции – несколько кварталов деревянного Симбирска сохранились в первозданном виде, оттого что здесь когда-то жили Ульяновы. Но «где в одном месте прибавится, там в другом убудет», – говаривал Ломоносов: на Венце было снесено несколько кварталов городской застройки позапрошлого века, теперь там огромный пустырь с ленинским мемориалом в центре. Раньше примерно на его месте царил над округой возведенный по проекту Михаила Коринфского Троицкий собор – северный пантеон с высоким куполом, уничтоженный еще в 1930‑е. Когда мы с будущими моими соавторами Эдуардом Абубакировым и Вадимом Филипповым оказались тут впервые, в углу площади висел лозунг: «Ульяновск – родина динозавров». Мы не сразу поняли, что это относится к палеонтологической выставке, развернутой в Музее имени Гончарова, стоящем на краю площади фасадом к Волге. Видимо, на нас подействовала пустынность площади, которая, как оказалась, была оцеплена милицией в связи с посещением города премьером Степашиным. Все теплоходы остались на рейде, исключение было сделано лишь для нашего судна с научной конференцией на борту – академик дозвонился до Москвы и получил разрешение. Уже вечером, сидя на палубе, мы с соавторами записали собственную «ересь»: мол давным-давно жили тут могучие корейцы братья Ляны, которые держали перевоз. Место так и называлось «у Лянов». Потом младший брат заявил, что пойдет другим путем и устроил свой перевоз ниже по Волге. Этот сюжет под названием «Заповедник традиций» вошел в книгу «Ниже Нижнего», а потом и в одноименную выставку, которую мы на деньги Фонда Потанина прокатили по всему Поволжью. В Ульяновске выставка открылась как раз в ленинском мемориале, приветственное слово держал зам. директора Музея Ленина. Потом мы с ним выпили шампанского в честь братьев Лянов. Такие были странные времена в середине 2010‑х.

И еще, к слову, о динозаврах. Петр Михайлович Языков, брат знаменитого поэта, палеонтолог-любитель, осматривая в 1829 году берега Волги в селе Ундоры близ Симбирска, нашел ископаемые кости. В 1830‑м он вновь посетил Ундоры и нашел «три позвонка, которые по всем признакам надлежит отнести к остову ихтиосавра значительной величины» (Языков П. М. Горный журнал. 1832, ч. 2 № 5). В том же номере журнала Языков утверждал, что «ихтиосавр существовал и в древнем вместилище вод, заключавшемся в пределах России, и некогда браздил поверхность онаго вместе с другими ящеричными животными, населяя оное с аммонитами, белемнитами, грифитами и бесчисленным множеством других моллюсков, коими изобиловали воды сего древнего Средиземного моря» (по материалам публикации И. А. Стародубцевой).

13

Сосланный в Сибирь за «Путешествие из Петербурга в Москву» Александр Радищев оказался на несколько месяцев в Тобольске, где поучаствовал в создании первого в Сибири литературного журнала «Иртыш, превращающийся в Иппокрену». В журнале этом среди прочего публиковались стихи и переводы другого ссыльного, Николая Смирнова, историю которого Радищев использовал в одной из глав своего «Путешествия». Сын крепостного, Николай Смирнов пытался бежать за границу для получения образования, был схвачен и приговорен к повешению, но милостью Екатерины был сослан в Сибирь, где его со временем пристроили преподавать в училище мушкетного батальона. Радищев же отправился в Илимский острог, куда к нему вскоре приехала Елизавета Васильевна Рубановская. Ее и Александра Радищева дочь Фекла и стала матерью Боголюбова. В 1796 году Павел Первый помиловал Радищева и вернул из Сибири, однако при возвращении Елизавета Васильевна простудилась и умерла в Тобольске. Протекающий там Иртыш все еще не стал к тому моменту полноценной Иппокреной – одноименный журнал успеха у публики не имел и закончил свое существование в 1791 году. Нераспроданные номера журнала раздавали, как пишут, питомцам Тобольского народного училища. На берегах Иртыша в том же Тобольске я провел свое отрочество и много позже, когда узнал эту историю, посвятил ей стихотворение «ТОБОЛЬСКАЯ ИППОКРЕНА»:

«Иртыш, превращающийся в Иппокрену».

Ежемесячное сочинение.

Капля за каплей.

В глухую вену

впрыск свежей крови,

иной. Живой. В свежем

нумере – речь

прославляющая Екатерину.

Стихи. И проч.

Чтоб течь

стала течением.

Средь поэтов – Смирнов.

Крепостной, беглый – в Европу,

в университет.

Взалкавший уже не капель,

а выше: струй.

А вышел строй

«в тобольских военных командах».

А всё ж не десять ударов кнутом,

не каторга, не вырезание ноздрей

как полагалось бы —

милостью Екатерины, Фелицы нашей, бодрей

вдыхай, поэт Николай Смирнов,

свежий воздух огромной реки.

Бодрые строки реки,

не