Свет неугасимый - Людмила Юрьевна Ефремова

Днём они смотрели сквозь окружающий мир, ночью – сквозь внутренний, но она ничего не видела. Взор упирался в стену, плотную, чёрную, и отскакивал назад, в середину груди, где жила боль. Бесконечная боль, к которой она уже привыкла.

– Я научу вас жить.

Глаза опять поплыли на лице, человечек дрожал, расплывался, но мысль всё же пробилась к сознанию. Надо так надо.

Она стала учиться жить. Вот это любовь – она, как волна, изливается из тела, покачивая мир на ладонях. Вот это действие – решимость и радость. Это понимание – оно расширяется во все стороны, и нет ему границ.

А это – смерть. Внизу тела – кошачья смерть на помойке, в груди – истерика и проклятье, а в голове – смерть разума, хаос. И только собрав все три смерти разом, зазвучит реквием, торжественный поминальный хор.

Она научилась отличать одно состояние от другого. Глаза постепенно стали закрываться и видеть мир Обычный, обыденный. Начала улыбаться, начала понимать, что происходит, и различать, что говорят. Начала ходить на работу, как все нормальные люди. Заново училась жить. Всё как прежде, только с болью, как со вновь приобретённым внутренним органом.

– Сегодня сделаем медитацию «полёт белой птицы». Представьте, что вы лежите на жёлтом песке, в ногах у вас синее море, над головой синее небо, в небе летит белая птица. Вы поднимаетесь в небо и летите рядом с птицей. Вы сами – эта белая птица…

Она летела вдоль берега и никак не могла развернуться, чтобы лететь над бесконечным морским простором. Ну опустилась на жёлтый песок, ну почувствовала себя отдохнувшей. Или подумала, что почувствовала. Так инструктор сказал, она и поверила. Люди рассказывали о своих впечатлениях. Кто-то, хулиганя, летел вереницей консервных банок, кто-то не смог перекрасить часть клюва, да и вообще какой должен быть клюв у белой птицы, или она альбинос?

Ничего внутри не шевельнулось, не подсказало ей главное – проход сквозь стену. Не увидела. Училась жить. Нормально. В нормальном мире.

Она перестала бояться. Чего бояться в нормальном мире? Всё так или иначе знакомо, исхожено. Неожиданности и те – как собака, выскочившая из-за угла. Может, и вздрогнешь, увидев собаку, но сразу отреагируешь: бежать или встать как вкопанная, изображая нежить.

Она пристрастилась к эзотерике. Появилась видимость иного знания. Она уже не вспоминала про чёрную стену, да и боль улеглась, утихла, свернувшись клубком и урча, как ласковая кошка. Новые горизонты увлекали миражами новых возможностей. Вокруг только и разговоров, что о духовности. Трижды просветлённый гуру вместе со второй женой пел зикры, исполненные Божественного присутствия. Сын гуру от первого брака вещал о любви исключительно матом и хитро смотрел на обалдевших тёток, принимавших его проповедь за чистую монету. Первая жена гуру – моложавая крепкая дама – говорила о вечной молодости и вечной женственности, не давала спать и водила по ночным клубам, вводя народ в изменёнку. Семейный духовный подряд.

С разных сторон подступали разные события и впечатления. Мир наполнился калейдоскопным разноцветием осколков. Всё сверкало, блистало и складывалось в изумительно гармоничные рисунки. И она поверила в этот мир и решила, что так и надо жить. Когда же что-то выпадало из сложенной из осколков гармонии, удивлялась, как люди не видят простой истины. Надо только жить в ладу с большим миром, где всё уже сложено, всё задано на века. А их жизнь была хаотичной, продуманной разве что на два-три шага, за которыми стояла неизвестность и напряжённое ожидание страха.

Действительность как могла опровергала эти установки, вводила в искус, подтачивала убеждённость. То муж терял работу, то дети приносили проблемы. Она твердила одно и то же: неправильно живёте – и на вопрос, как правильно, ударялась в проповедь о гармонии. Калейдоскопный мир был ярок и красив. И однозначно правилен.

Действительность ударила по ней тяжёлой артиллерией. Она заболела. Тяжело. Теоретически неизлечимо. Практически ей сделали операцию и сказали, что вовремя. Даст Бог, всё обойдётся. Она проанализировала ситуацию, нашла ошибку в своём поведении, исправила её и стала жить дальше. Для борьбы с болезнью пришлось взять управление своей жизнью в свои руки. Иногда она с улыбкой вспоминала анекдот про сидящего в тюрьме человека, больного проказой, который периодически выкидывал за решётку отваливающиеся у него части тела. «Я торчу, как ты по частям на свободу выходишь», – комментировал ситуацию сокамерник в анекдоте. Ей же приходилось собирать свои части вместе. То, что болело, лечить и ставить на место заново. Ну и, конечно, расти духовно. Куда ж без неё, без духовности.

Духовность постигалась трудно. За расширением сознания и углублением в свой внутренний мир наступали периоды жестокого разочарования, доходящего до нигилизма. Очередной учитель говорил, что это нормально, представляя духовный рост в виде движения маятника и называя периоды регрессии откатом. Агрессия вкупе с самоуничижением застили сознание. В эти периоды было наиболее трудно собирать себя по частям: то одна, то другая расшатывалась и выпадала.

Любовь приобрела странное значение. Стала какой-то всеобщей, в масштабах Вселенной. Частные переживания, равно как и сочувствие к ним, отступили на задний план. Жизнь мыслилась в категориях Жизни вообще, Цели вообще, Смысла вообще. Разидентификация достигла своего апофеоза. На вопрос «Кто я?» она могла ответить только «Я есмь».

Настало время, и жизнь в своей цикличности определила день и час прорасти в ней живыми зелёными побегами. Из всеобщего начали проступать контуры частного. Из сплошного потока – отдельные лица. Ещё неясные, неопределённые. И тут проснулась боль. Она научилась чувствовать беду, происходящую где-то далеко, с кем – она не могла понять и вспомнить. Реальность боли компенсировала ирреальность происходящего. Это было странно и тягостно. Белая птица летала всё дальше и всё дольше, но по-прежнему лишь синее море и синее небо сопровождали её, заканчиваясь береговой полосой жёлтого песка.

Однажды она залетела в рай. Ей так сказали. Дескать, приземление будет на острове и этот остров – рай. Рай для неё был местом знакомым. Она точно знала: должно быть море и должен быть белый город, поднимающийся узкими улочками в гору. Весёлые люди делали свою повседневную работу. Ходили за водой к каменным белым колодцам, чинили телеги, выбивали перины в окнах второго, верхнего, этажа, откинув деревянные решётчатые ставни. Шум и гам стоял невообразимый. Бегали дети, гоняя обруч. Девушки в пёстрых пышных юбках и парни в коротких свободных курточках танцевали тарантеллу. Она забрела на окраину. Вечерело. Из прибрежной таверны неслись голоса подвыпивших матросов. Она зашла внутрь. Детско-отроческие фантазии на тему