Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

помощью он (или она) ведет расследование в потустороннем мире, и, с другой стороны — жертвы-агрессоры, духи баркан, которых это расследование позволяет обнаружить и которые также получают право на голос. С помощью умерших шаманов живая шаманка дает голос мертвым — обычным, но восставшим против правил.

У Роберты Амайон мы находим описание сходной ситуации у эхирит-булагатских бурят Предбайкалья (то есть лесного края к западу от озера Байкал), основанное на русских этнографических отчетах конца XIX — начала XX века [193]. Монгольские буряты того времени называют духами-«судьбами» тех покойников, которые стали жертвами несправедливости в прошлом и преследуют членов общины, уклоняясь от предписанного забвения. Здесь это исключительно души женщин: «Тех женщин, которые решили, что смогут получить свободу с помощью русских (с помощью попа, который обвенчает их, как им вздумается, в обход родовых устоев, с помощью кстати подвернувшегося любовника — чужеземца-авантюриста, в одиночку явившегося искать счастья), но которые затем были брошены и наложили на себя руки» [194]. Или других — тех, кому родные не позволили стать шаманками вопреки воле самих духов. Стать духом-судьбой для женщины, по крайней мере покойной, — это «путь к личностному становлению», выход за границы патриархального уклада, основанного на относительном забвении умерших мужчин и полном стирании из памяти умерших женщин. Таким образом, шаман орудует обоюдоострым мечом: подавляя трансгрессию анархичных «судеб», он, кажется, всегда готов использовать их возвращение как основу для иной генеалогии, бросающей вызов коллективной родовой преемственности по мужской линии.

Именно через «судьбы» трансгрессия осуществляет прорыв как орудие шаманского воздействия. С одной стороны, напрямую — поскольку сила «судеб» обусловлена их выходом за рамки нормы. С другой, опосредованно — поскольку эта сила, действуя на общество извне, подрывает представления о порядке. Ведь шаманы совершенно свободны в своих толкованиях, вменяя «судьбам» полные угроз требования к обидчикам […]. Так, в процессе исцеления к акту восстановления поврежденного добавляется некий акт создания нового порядка через посредничество самих «судеб» — этих, если угодно, прирожденных нарушителей [195].

Итак, на рубеже XX века у умерших бурят и дауров Монголии было два пути избежать гендерно неравного забвения, уготованного им погребальным ритуалом: явиться в облике духа шамана (или шаманки) прошлого через шамана настоящего или вторгнуться в мир живых и заставить шаманов извлечь их из забвения, чтобы высказать потомкам до сих пор не прощенную обиду. И если явление умерших шаманов в ритуалах их преемников ожидаемо, нормативно и даже указывает на здоровую преемственность этой традиции, то активность строптивых мертвых — это очевидное вторжение. Она, конечно, выходит за рамки буддистских и родовых институтов, не допускающих на деле никакого посмертного присутствия, но в некотором роде она выходит также и за рамки самого шаманизма, вводя в игру мертвых, которым заведомо не положено иметь личного бытия.

Шаманизм как медиумический механизм чрезвычайно пластичен: предоставляя умершим возможность обрести голос и открывая диалог между мирами, он позволяет множиться неожиданным присутствиям без ущерба для прочности института. Шаманизм допускает лавинные явления и даже поощряет их — во всяком случае, он принимает ситуации, губительные для любого института, основанного на преемственности, когда мертвые переходят границы самих мертвых. Эти невозможные духи обязаны своим существованием не только лишь воображению нескольких медиумов, сговорившихся между собой, чтобы искусственно их плодить: мертвые заявляют о себе и без них. Мертвые вероотступники не исчезают с уходом служителей культа, способных принять их и наделить реальностью, — напротив.

Мы видим это в онемении растерянных сора, в криках воронов — последнем прибежище усопших; об этом красноречиво свидетельствуют этнографические работы Мортена А. Педерсена, давшего нам пронзительное описание дархатов севера Монголии в конце 1990-х годов, осаждаемых духами, чья невозможная форма превосходила саму себя, подобно тому, как постсоциалистический «переход», говорит Педерсен, являл собой немыслимое соединение разнонаправленных трансформаций — множественных и неизмеримых [196]. Никто не мог понять, какой именно дух был повинен в приступах безумия у людей, и без того слабых, которые, однако, не обладали даром шамана, чтобы дать голос хаосу, захлестнувшему мир, утверждавшийся в слепой ярости голого насилия.

Сила монгольского шаманизма в эпоху его расцвета, присущая ему пластичность и особая связь шаманов с умершими, которые, кажется, постоянно грозят расширить границы вторжения других мертвых, — все это, вероятно, с большей наглядностью покажет нам новый материал, более поздний, чем свидетельства Роберты Амайон или Каролины Хамфри и Ургунге Онона, поскольку он был собран в начале 2000-х годов на севере Монголии, в бурятских землях, монгольским и бурятским антропологом Мандухай Буяндэлгэр [197].

Дознания Баасан

Действие происходит в сомоне Баян-Уул на крайнем Северо-Востоке Монголии, в аймаке Дорнод, где буряты — выходцы с берегов озера Байкал нашли пристанище в начале XX века. Главную героиню — женщину пятидесяти четырех лет — зовут Баасан, она всю жизнь проработала школьным учителем физики в районном центре. На момент встречи с Мандухай Буяндэлгэр в 2000 году Баасан уже на пенсии; она подавлена, измотана и тратит свои скудные средства на бесконечные визиты к шаманам, пытаясь распутать ситуацию, в которой оказалась, и разгадка которой от нее ускользает. За два года до этого, октябрьским утром 1998-го, ее младший брат Бат внезапно умер без видимой причины. Его обнаружили бездыханным посреди степи, на полпути между его юртой и юртой приятеля, к которому он зашел накануне. Что произошло с этим крепким мужчиной сорока пяти лет? Судебные медики не нашли никаких следов травмы, ни инфаркта или внутреннего кровотечения; следствие также не установило причины смерти — у друга он слегка выпил, но не до потери сознания, посреди ночи не дойдя до дома.

Баасан и Бат были последними из четырнадцати детей в семье, кто остался в живых, пока не умер Бат. Смерть будто преследует их семью, нависла над ними черной тенью. Мать умерла в родах, когда Баасан было семь лет; отец сам растил детей, которые уходили один за другим, пока и он не ушел вслед за ними. И, несмотря на все предыдущие смерти, Баасан раздавлена потерей одного из последних членов семьи (у нее самой детей нет, на всем свете остались только дети брата). У Баасан пусто внутри, но горе не сломило ее решимости докопаться до причины смерти — на сей раз она найдет объяснение. На деле загадочная гибель брата — это новый виток в истории, которая началась несколько лет назад, когда брат и сестра уже пытались найти источник своих бед. Их преследует не только смерть; есть и другие напасти, грозящие оборвать