Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

стад, передаваемых по мужской линии от отца к сыну. Жертвуя скот, дауры поддерживают особые отношения живых и умерших мужчин с антропоморфными духами мужского пола, чья власть над горными вершинами подобна власти старейшин над своим родом и отца семейства — над своим очагом [185]. Иначе говоря, старейшины рода по эту сторону и мертвые, недавно обретшие приют на горных склонах, по ту сторону, направляют и контролируют связи своей общины с ландшафтом, населенным мужскими духами и покрытым сеткой каменных пирамид [186].

Однако и женщины не отстают. Также по обе стороны от смерти они плетут тайные, неуловимые связи с ландшафтом, населенным куда более разнообразно, чем пытаются представить мужчины. Взять хотя бы эти гроты — пристанища женских духов, куда женщины отправляются, чтобы стимулировать (и контролировать) свою фертильность и куда мужчины стараются не соваться [187]; но есть и реки, куда они приходят для омовений во время засухи [188]. И, конечно, деревья, в дуплах которых покоятся останки шаманов, обратившихся в грозных и опасных духов, чей гнев всегда готов обрушиться на случайного прохожего [189]. Даурские шаманы чаще всего — мужчины, но никогда не старейшины рода, иногда — женщины; у монгольских бурят нашего времени, как мы увидим дальше, женщин-шаманок больше. Во всех случаях шаманы как медиумы несут ответственность за управление линиями преемственности, которая строится на иных принципах, нежели агнатическая родовая преемственность, где наследование идет по мужской линии, исключая женщин. Даурских шаманов избирают духи шаманов прошлого (коллективно именуемые онгор), сообщая о своем решении через болезнь — знак распознает шаман, к которому обращается заболевший юноша. У бурят того же периода, как и в современной Монголии, религиозное призвание определяется передачей сущности (удха), которая никогда не переходит автоматически по мужской линии (от отца к сыну, от дяди или тети по отцу к племяннику или племяннице): она с равной вероятностью может перейти от матери к сыну, от отца к единокровной племяннице (дочери сестры), от бабушки к внучке или от деда к правнучатой племяннице [190]. Шаманская преемственность вносит разлад в порядок наследования, выводит на сцену косвенные линии, перескакивает через поколения, выбирает тех, кто подрывает родовое и гендерное воспроизводство патриархальной системы. Помимо всего, онгор как шаманские предки противятся включению родовых предков в безликую толпу мертвецов. Таким образом, закрепляя эти индивидуальные силы, побочные и строптивые, за определенными местами, шаманы учреждают топографию, противостоящую топографии старейшин рода и духовенства — шаманский ландшафт, толкуемый шаманами, звучащий и осязаемый, где звериный крик становится речью и случаются вторжения мертвых в повседневность живых [191].

Можно подумать, что шаманы только и делают, что управляют друг другом: на самом же деле их главная задача состоит в том, чтобы обратить свой талант медиумов на службу мертвым, по чьей вине стройный, отлаженный порядок мужской преемственности летит в тартарары. Шаманы устанавливают отношения с усопшими, чье посмертное существование не сводится к нулю по правилам рода, они дают голос мертвым, часто — женщинам, не желающим молчать и настойчиво требующим с живых то, что им причитается. Через свои трансы шаманы выявляют неразрешенные конфликты и улаживают их. Вот как это обычно выглядит у дауров: человека преследуют напасти и болезни, перед которыми обычные лекарства бессильны — череда проблем со здоровьем, может быть, смерти близких, падеж скота, невезение… Вероятно, духам — хозяевам гор мало его участия в сезонных жертвоприношениях, а может быть, этот человек и члены его семьи стали мишенью агрессивного поведения покойника.

Тогда призывают шамана: он или она, обратившись к своим духам-покровителям (онгор), то есть умершим шаманам (постоянная связь с ними поддерживается с момента инициации), понимает, что некто (зачастую женщина) в прошлом стал жертвой несправедливости и погиб, испытывая горечь; с тех пор этот «некто» ищет возмездия в обличье духа баркан — «дикого» и неуправляемого, — который больше не принадлежит ни к какому клану и не является эманацией умершего шамана. Одним словом, отщепенец, даже отверженный, — а может, вытесненный? Эта женщина натерпелась от мужчин или от представителей рода вцелом: с ней обращались грубо, мешали исполнить свое предназначение — например, запрещали стать шаманкой или противились браку, а может, наоборот, принуждали к нежеланному союзу. Теперь месть обрушивается не на того, кто напрямую ответственен за ее несчастья, — тот, вероятно, давно в могиле, — а на живого человека, побочную жертву изначальной агрессии, пережитой духом баркан. Роль шамана двойственна: прежде всего, он должен нанести ответный удар, чтобы немедленно положить конец страданиям больного. Он прибегает к помощи своих духов онгор, посылая их в бой против агрессора.

Но даурский шаман не просто отвечает на насилие духа баркан новым насилием своих союзников онгор — это лишь еще больше озлобило бы первого и дало повод для новых нападений. Его вторая задача — успокоить воинственного духа, возложив на «реставратора» регулярные подношения мятежному духу. Отныне «реставратор» должен будет оказывать ему знаки внимания, которого тот был лишен при жизни как личность, достойная собственной судьбы. Заметим, что «реставратор» — это, как правило, уважаемый член общины, старейшина рода или зажиточный скотовод: некто, у кого есть средства на жертвоприношения, которых требует дух-агрессор, но главное, этот человек должен напоминать по типажу обидчика, ответственного за изначальное насилие по отношению к духу баркан. Механизм, приведенный в действие даурским шаманом, позволяет «восстановителю» не просто облегчить страдания духа-агрессора, но и воздать за злодеяния своего «двойника» из прошлого, жертвой которого стал дух. Важно подчеркнуть, что нынешний «восстановитель» несет ответственность за то, чтобы тот же сценарий не повторился в будущем. Если бы он пренебрег своими жертвенными обязательствами и не сумел умиротворить духа баркан, его месть в конце концов прикончила бы несчастную жертву, которая, в свою очередь, превратилась бы в дух баркан. А «восстановитель», старейшина, ответственный за эту ситуацию, стал бы тогда агрессором, виновным в небрежности, повлекшей за собой новую смерть.

Шаманка, заключает Каролин Хамфри, вяжет «узел отношений» между прошлым, настоящим и будущим: показывая, что мертвый, на которого возлагают вину (в настоящем), на самом деле является жертвой (в прошлом), и обращая внимание — явно или намеками — на сходство между нынешним «восстановителем» и прошлым агрессором, она заново соединяет забывчивых живых со строптивыми мертвыми, заставляя первых дать обет заботы о вторых [192]. То есть с прикладной точки зрения шаманка запускает эту процедуру, давая высказаться двум совершенно разным, но одинаково разговорчивым типам мертвых, чья словоохотливость нарушает посмертный режим тишины, навязанный старейшинами: с одной стороны, есть предки онгор шамана, с чьей