Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Главный инструмент этого безмолвия — астрологический ритуал, который у дербетов называется «открыть вопрошание» (шинжээ нээх), а в остальной части Монголии — «открыть золотой сосуд» (алтан сав нээх). «Золотой сосуд» — это справочник по астрологии, с помощью которого определяют общие условия похоронного обряда для человека: способ погребения (предать земле, оставить на поверхности или кремировать), молитвы, которые надлежит прочесть, кому из членов семьи можно участвовать, а кто должен воздержаться, кто может нести тело к месту погребения, а также ритуальные цвета и направление, в котором следует выносить тело покойного из юрты. Среди прочего открытие золотого сосуда, или вопрошания, позволяет установить возможность реинкарнации умершего, а также «причину» смерти, или, буквально, «проблему», послужившую причиной, то есть астрологическое воздействие, вызвавшее сбой и приведшее человека к смерти.

Часто причина кроется в незначительных, случайных и совершенно невинных событиях: в покупке новых сапог или встрече с человеком конфликтующего знака. Так, например, «проблемой», приведшей к смерти пожилой матери близкого друга Гансүха монах назвал присутствие кого-то, кто пришел издалека. И поскольку я навещал эту семью незадолго до смерти женщины, сочли, что я и есть непосредственная причина: никто и не думал на меня за это сердиться, я и вправду послужил причиной, но, однако же, не несу за это ответственности. Иначе говоря, причина, установленная в результате «вопрошания», открытого после смерти человека, ничего не объясняет, она его завершает. Главное — она должна положить конец возможным колебаниям вокруг обстоятельств ухода и закрыть пространство для домыслов, им открытое: она должна поставить печать молчания.

Разумеется, иногда этого недостаточно. Столь несерьезный конструкт, как простая астрологическая «проблема», не в силах сдержать потоки недоумения и гнева в случае смерти, с которой особенно трудно смириться. Дальше в этой главе мы увидим яркий тому пример: Баагдай будет вновь и вновь взывать к своему брату спустя долгое время после похорон и невзирая на причину смерти, объявленную с помощью «золотого сосуда» (пропавшая и найденная корова), которую готово признать его окружение. Некоторые монахи, более опытные — а может быть, сведущие в шаманизме, — умеют приспособить процедуру «вопрошания» к более трагическим обстоятельствам, когда мертвый явно не позволит заглушить себя, не излив горечь. В начале 2000-х подруга из Улан-Батора рассказывала, что иногда монахи во время открытия «золотого сосуда» могли встать на позицию умершего: вместо того чтобы оглашать свои заключения о нем, они делали это от его имени. Желаю, чтобы меня положили на землю, облачив в красный саван, прочтите мне такую и такую молитву, такой-то понесет мое тело и т. д. И далее — я умер от того-то, прошу тебя, мама, принести мне такой-то подарок, брат, тебе не следовало попрекать меня тем-то, и т. п. Так мертвые — почти как у народа сора в Восточной Индии до обращения в протестантизм — дают возможность семье вернуть долги, которые могли бы стать препятствием к посмертному молчанию.

У монголов-дербетов, где шаманы почти исчезли, а монахи не отваживаются применять виртуозные техники столичных собратьев, в отсутствие медиумов нет и серединных решений: нет другого пути, нет другого голоса — безмолвие или крик. Обреченные на молчание и стирание, строптивые мертвецы могут заявить о себе лишь криком, присваивая хриплое карканье ворона, надрывный плач ребенка, резкую перебранку супругов, чтобы разрушить звуковую гармонию, знак доброго согласия в мире. Гадателям ничего не остается, как предложить свои услуги постфактум, мимоходом признав паранормальное существование умершего, которое необходимо рассеять, растворив его шумное присутствие во вновь обретенной тишине — «сарт». Пустота.

Двумя годами позже, в 2003-м, Цэгмэду снова придется вмешаться, чтобы разобраться со скорбным карканьем зловещей птицы, неотступно следующей за кочевьем. Что это — опять сосед? До того как Цэгмэд появился, Цээлэй призналась мне, что тот сам на это намекнул: «Похоже на то», — якобы проронил гадатель, когда Цээлэй поделилась с ним своей напастью, приглашая провести обряд. Что же это за связь, неподвластная смерти? Кем приходился Цээлэй этот мужчина, этот сосед, внезапно умерший от сердечного приступа три года назад, когда ему не было и сорока? «Мертвые возвращаются к тем, кого они любили», — однажды обмолвилась она, не вдаваясь в объяснения. Иногда подобные возвращения — это настоящие признания, и здесь они обретают особый вес, ведь им приходится пробиваться сквозь плотную завесу безмолвия, из самого нутра домашней гармонии, которую они сотрясают одним фактом своего внезапного появления.

Однако Цэгмэд не подтвердит ни опасения (или надежду?) Цээлэй, ни собственную догадку. На этот раз я могу присутствовать при обряде. Краткое обращение к гадательному инструменту без лишнего пафоса приводит его к выводу, что «проблемы нет» — тут Цэгмэд встает на сторону мужа. Обойдется простым очищением жилища, и покой вернется. Возможно, Цэгмэд решил, что с призрака уже довольно бытия и что негоже снова искушать того возвращением, если не удалось от него избавиться с первого раза. Во всяком случае, его вердикт обрекает умершего на дальнейшее бессловесное существование в едва заметных прорехах некоторых происшествий, о которых одна (или почти одна) лишь Цээлэй сможет рассказать.

Бунтарские трансы

Нежелание Цэгмэда потворствовать призракам или даже просто допустить чуть более вещественное присутствие находчивого соседа, а тем более дать ему голос, не удивляет Цээлэй. Она смирилась с тем, что от мертвых следует избавляться, «ублажив» их, чтобы те исчезли (сарт!), или же сразу отрицать их неуместные появления в животном обличье («проблемы нет»). Вероятно, события развивались бы иначе в других районах Монголии, где шаманы отправляют обряды открыто, бок о бок с буддистскими монахами и местными гадателями. Ситуация, подобная той, с которой столкнулась Цээлэй, скорее всего, разрешилась бы иначе. Куда бы ни являлись шаманы, они считают своим особым умением извлекать мертвых из безмолвия, в котором духовенство и гадатели — под общим бременем погребального порядка — желали бы их удерживать.

У дауров Маньчжурии, чью космологию описали Каролин Хамфри и выходец из этого народа Ургунге Онон по воспоминаниям детства Онона, шаманы охотно подрывают генеалогическую преемственность, которую, повинуясь призванию, утверждают и поддерживают старейшины рода при содействии буддистской церкви [184]. На заре XX века в этих краях, где бок о бок живут дауры и китайцы, родовые устои гораздо прочнее, чем у дербетов аймака Увс и в остальных районах Монголии в начале XXI столетия. Старейшины рода у дауров проводят при участии монахов буддистские сезонные обряды у каменных пирамид, куда женщины не допускаются. Высоко в горах они совершают подношения небу (тэнгэр) и духам-хозяевам гор, испрашивая о приумножении