Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

рассвете она слышит его карканье, но стоит высунуться наружу, чтобы прогнать птицу, той и след простыл. Беспокоить мужа — пустая затея; если удастся его разбудить, он скажет, что это всего лишь ворон, и его не смущает, что днем птицы будто и не бывало. Мое появление дает ей проблеск надежды — не заметил ли я поблизости птицу? Нет, не думаю, может, была пара коршунов, но вопрос не о них (они всегда тут крутятся, выжидая случая ухватить то, что осталось после собак). А услышать птичий крик на заре — нет, я сплю покрепче ее мужа, тут от меня толку мало. Почти так же, как эта нелепая напасть, Цээлэй тяготит замкнутость: почему она одна это слышит, почему только она переживает и страдает от шума?

Я знаю Цээлэй много лет и успел убедиться: она — человек чувствительный. Не сверхчувствительный, подобно людям, которые способны, неизвестно почему, «видеть собственными глазами» (то есть отчетливо) «вещи» (юм) — призраков, духов и прочие сущности, для большинства обычно неуловимые. Ее чувствительность скромнее: она физически ощущает метеорологические изменения, как будто атмосферное давление сжимает ее внутренности, она не выносит слишком яркого света и резких звуков. То, что другим тягостно, для нее — сущая пытка. Однако ее тонкое восприятие явлений мира не находит какого бы то ни было сакрального обоснования или продолжения, она остается сдержанным, мягким и благонравным человеком, какой была всегда. Просто призраки тянутся к ней чуть больше, чем к другим.

Потому-то Гансүх и привел меня к ней осенью 2003-го. Устав от моих вопросов про покойников, на которые больше не знал, что ответить, он передал меня сестре, которая кое-что в этом понимала; во всяком случае, у нее был подобный опыт. С детства с Цээлэй случались странные и, на самом деле, задним числом, даже забавные вещи, как те загадочные позвякивания, которые следовали за ней в сумерках в горах. Ее спутник — доктор, а значит, человек серьезный — сказал впоследствии, что это был призрак. Но больше всего ей запомнилась встреча с призраком, произошедшая всего двумя годами ранее, после рождения младшей дочери. Во время нашей беседы в 2003 году эта история совсем свежа у нее в памяти, по правде говоря, она видит в ней прямую связь с нынешним вороном.

Они с мужем вернулись со свадьбы подруги и легли спать в своей юрте чуть позже обычного. Едва Цээлэй начала погружаться в сон, как внезапно ее разбудило отчетливое ощущение, будто что-то коснулось ноги и резко дернуло одеяло. Просто показалось, думает она, и снова засыпает. Мгновение спустя — то же чувство, на этот раз ошибки быть не может. Пока Цээлэй в тишине юрты пытается понять, что все это значит, малышка у нее под боком вдруг принимается истошно плакать, никак не успокоить. Просыпается муж, на его вопрос, что происходит, та отвечает: что-то дернуло за одеяло, и дочка заревела. «Да что за мертвяк тебя за ногу дернул?» — бросает муж без капли сочувствия. «Хат хатлаг», — говорит Цээлэй, вот они ссорятся посреди ночи («хат хатлаг» — это взрывной звук их раздраженных голосов, словно прорвало тучи, набухшие грозой).

Цээлэй уже не до сна, ночь или не ночь, но соображает она быстрее и, взяв верх в ссоре, отправляет мужа за шаманом: «Пойди, найди мне кого-нибудь, кто знает и может что-то сделать!» Муж повинуется и приводит соседа по имени Цэгмэд — он признанный гадатель, дельный и знающий. Дальше все происходит очень быстро: применив у них на глазах свои методы гадания, Цэгмэд объявляет, что кто-то из близких знакомых пары — сосед — недавно скончался и что этот-то человек и нанес им визит. На бумагу кладут мясо и лепешки, Цээлэй должна оставить подношение снаружи, отмерив двадцать один шаг от юрты. Главное — не оглядываться на обратном пути к дому. Цээлэй страшно, но она делает, что велено: отсчитывает двадцать один шаг, кладет лист, разворачивается и уже на пороге отчетливо слышит глухой свистящий звук — «сарт». Назавтра, вспоминает она, на бумаге снаружи уже ничего не было, будто душа насытилась и была изгнана силой молитв.

Многое можно найти в этом рассказе — он не выходит у меня из головы с тех пор, как я услышал его от Цээлэй; он станет для меня мерилом в осмыслении всех прочих свидетельств о явлениях призраков, как будто в этой истории заключался ключ к тому, что есть призрак, как будто она должна тут же напоминать о себе, как только встает этот вопрос, — изначальная и главная загадка, исходная точка всего остального. Я хотел бы пересказывать эту историю каждый раз, когда речь заходит о призраках, и каждый раз извлекать из нее все новые смыслы — так мы в сотый раз склоняемся над картиной, то и дело находя все новые детали, которые особый свет, только что прочитанная книга или стоящий рядом человек вдруг высвечивают так явственно, словно художник дописал их только вчера [183]. Что поражает меня сегодня, так это весь этот гвалт, разрыв домашней тишины невыносимо резкими звуками — безудержный плач младенца, громогласная ссора: все это, вместе со странным прикосновением к ноге Цээлэй и дерганьем за одеяло, и есть знак присутствия покойника.

На деле же усопший сосед проявляет себя нарушением режима тишины, в которую должен был погрузить его погребальный порядок. После смерти человека положено хранить молчание: покойного помещают в особой юрте, где можно только перешептываться, ведь любой громкий звук грозит создать «помеху» (саад) и тем самым помешать душе покинуть этот мир. Ибо отправить душу в путь — одна из главных целей монгольских погребальных ритуалов и одна из важнейших задач, возложенных на монаха или шамана, ведущего обряд. Для этого существует специальный ритуал, который так и называется — «отослать душу» (сүнс явуулах), однако в целом необходимо также соблюсти ряд траурных обязательств, задача которых — не позволить мертвому задержаться среди близких из-за слов, которые те продолжают о нем говорить. Таким образом, детям покойного запрещается впредь произносить его имя (будь то их отец или мать) и тем более давать это имя собственным детям. Если плач и проявления скорби допустимы и даже приветствуются в первые дни после кончины, то трапеза на 49-й день после похорон кладет им конец, отмечая завершение траурных обязательств семьи и возврат к обычной жизни. После этого говорить об умершем, и уж тем более давать ему слово или даже обращаться к нему, более немыслимо. Отныне мертвому