Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

механически повторяющими их в настоящем, что постоянно возвращается к прошлому, Баасан настойчиво пытается распутать клубок забытых связей. Долгие годы поисков и ритуальных действий с привлечением множества специалистов (шаманов, буддистских монахов, гадателей всех мастей) позволяют ей сшить лоскуты родословной. Мы наблюдаем, говорит Мандухай Буяндэлгэр, торжество памяти над забвением, реванш бурят за пережитую травму: возвращение родовой памяти — это прямая дорога, ведущая к восстановлению идентичности после тоталитаризма. Прежний режим отнял у бурят право почитать мертвых и вести родословные: теперь они опираются на обрывки шаманских видений, чтобы заново отстроить фундамент общей истории, где умершие занимают свое законное место, и таким образом найти ориентиры в новом хаосе дикого, оголтелого неолиберализма.

Шаг за шагом, по рассказам о страданиях, потерях и любви Баасан собрала родословную своей семьи. […] Как и большинство бурят, она вновь осознала существование духов-истоков, которые возвращаются терзать забывших о них потомков. А кроме того, она столкнулась с особым знанием, которое, в определенном смысле, находится за гранью шаманизма. Речь идет о женщине — прародительнице Баасан, которая, не будучи духом-истоком, тем не менее желала, чтобы о ней помнили. И, раздвинув границы известного и познаваемого прошлого, она ясно увидела невосполнимые пробелы в своей семейной истории. Для Баасан, как и для большинства бурят, эти пробелы часто скрывают эпизоды насилия и забвения, требующие новых поисков и восстановления памяти о них. […] Опыт Баасан типичен для многих бурят, долгое время живших с чувством утраченной целостности и разрыва связей — с подавленным прошлым, неясным будущим и настоящим, которое давно вышло из-под контроля [200].

Все это не подлежит сомнению. Но, при всей своей отвратительной кровожадности, разве социалистический строй — единственная причина забвения мертвых в истории Баасан? Любой генеалогический канон внедряет свою погребальную идеологию, где забвение — главный инструмент: будь то патрилинейный принцип, исключающий женщин, как случилось с Отгон — ее вычеркнули дважды, не только как женщину, но и как приемную мать, — или принцип духов-истоков, признающий достойными памяти лишь тех, чья исключительность подтверждается шаманской активностью. Кроме того, разве память — истинная цель Баасан, если, едва отыскав своих прабабку и деда, она тут же призывает бригаду монахов, чтобы их изгнать? И можно ли ее осуждать, когда видишь, каких бед натворили среди живых эти с трудом вспомненные, почти забытые мертвые, память о которых все равно не сохранить без потерь?

В рассказе о Баасан, записанном Буяндэлгэр, внезапно бросается в глаза не столько триумф памяти — или, скорее, стремление к нему, — сколько крах забвения. Поражают разнонаправленные усилия институций, каждая из которых утверждает свой режим умолчания: патриархальное (исключающее женщин и обезличивающее мужчин), но также шаманское (признающее лишь истоки) и, наконец, государственное умолчание (которое, впрочем, стирает не всех, но перераспределяет память по-своему). Но еще удивительнее то, как мертвые выходят за рамки каждого из этих режимов: конечно же, государственного, который монгольские мертвые никогда особенно не соблюдали [201], но также патриархального, не способного справиться с духами-истоками, и, наконец, шаманского режима, из щелей которого лезут духи үхээр. Среди всех эти порядков шаманские вновь оказываются самыми гибкими: как показывает история Баасан, в них изначально заложена возможность выхода за собственные пределы.

*

Нам хочется верить, что люди выстраивают погребальные обряды, словно барьеры на пути забвения. Мы охотно представляем себе, как Homo sapiens вдруг решил дать пристанище своим мертвым, — перестав «обращаться с ними как с падалью», — сказал бы Роберт Герц [202], — и тем самым положить начало подлинно культурному (а значит, человеческому) существованию своего вида. Идея о том, что человечество стало человечеством с того момента, как взяло за правило хоронить умерших, превращая их в предков, привлекательна и даже продуктивна [203]. И все же эта идея сомнительна. Изучение способов размещения мертвых, а также случаев одержимости духами рисует другую картину, не вполне совпадающую с образом культуры, которая создает предков — то есть дает смысл и вселяет надежду в ответ на тревогу перед тем, что Арьес называет «смерть своя» и «смерть твоя» [204] — и которая призвана как можно дольше сохранять память о них в силу категорического императива, заключенного в самой человеческой природе. Словно бы забвение, неизбежное в силу естественных пределов человеческой памяти, нужно было отодвигать с помощью памятников культуры, потому что фундаментальный нравственный долг не знает иной формы почитания, кроме увековечения.

Иными словами, нам нравится думать, будто люди изобрели погребальные обряды, чтобы остановить забвение, — и мы даже воображаем, что именно этот жест демиурга одновременно положил начало человечеству и культуре. Придумывая себе мертвых, человек придумывает самого себя. Один мысленный эксперимент под стать другому: а что, если мертвые уже были здесь? Если человечество родилось с призраками? Первым жестом (если такой был) стал бы тогда жест экзорцизма: ловкие медиумы выстроили бы погребальные ритуалы (и культуру), чтобы наконец ограничить, втиснуть в рамки их переливающее через край существование или, по крайней мере, подарить живым временную передышку — молчание их мертвых. Погребальные протоколы — эти слабые попытки сдержать резвость мертвецов с помощью магии архитектурного, географического и реляционного механизма — на деле мало связаны с памятью. Первые люди (если такие вообще были) — это животные, преследуемые своими мертвыми, которых они в конце концов хоронят в попытке сформировать новый тип существ, новую «человечность», — чтобы положить конец их назойливому и повсеместному присутствию, чтобы наконец утвердить власть порядка. Один мысленный эксперимент под стать другому. Давайте попробуем представить: призрак возник раньше предка — в начале был призрак.

204 Арьес, Филипп, Человек перед лицом смерти, op. cit.

202 Robert Hertz, «Contribution à une étude sur la représentation collective de la mort», art. cité, p. 48.

203 Обратная сторона этой идеи — опасение, что временная невозможность должным образом похоронить усопших — например, в периоды эпидемий — автоматически подрывает общественный порядок. См. по теме: Grégory Delaplace, «Ce qu’il en coûte de négliger les morts en temps d’épidémie», L’Obs, 30 mars 2020 (электронный ресурс: https://www. nouvelobs. com/idees/20200330. OBS26824/ce-qu-il-en-coute-de-negliger-les-morts-en-temps-d-epidemie. html; дата обращения: 06.10.2023).

200 Manduhai Buyandelger, Tragic Spirits, op. cit., p. 234.

201 Grégory Delaplace, L’Invention des morts, op. cit.

199 C. de Toledo, Thésée, sa vie nouvelle, Paris, Points, 2022 [2020].

193 Roberte Hamayon, La Chasse à l’âme, op. cit., p. 683–697; Roberte Hamayon, «Voies d’émergence individuelle chez les Bouriates (Sibérie méridionale)», в Individu et communauté. Une confrontation de l’Orient et de l’Occident, Louvain, Academia Bruylants, 2000,