Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

году у подножия тех же гор. Всего тридцати семи лет, без видимых причин — ни пьянства, ни ссоры, — его любимый брат просто лежал на земле. Это было невыносимо. Снова позвали гадателя, на сей раз для того, чтобы понять причину смерти, «проблему», которая к ней привела. Причин оказалось несколько. Во-первых, тридцать семь лет — опасный возраст, по-монгольски это называется «свой год»: раз в двенадцать лет знак года совпадает со знаком рождения, а поскольку счет идет со второго года жизни младенца, ситуация повторяется в 13, 25, 37, 49 и 61 год (дальше, как мне сказали, уже неважно). Чтобы отвести беду, под новый год следует принимать профилактические меры: произносить в храме особые молитвы и следовать более или менее конкретным рекомендациям (не пускаться в дальнюю дорогу, не начинать крупных дел, не прикасаться к железным предметам и т. д.). Может, Загиржав пренебрег каким-то из запретов? Или вовсе не совершал новогодний обряд? По-видимому, проблема была не в этом.

Главной проблемой оказалась корова, гибридный бычок (помесь коровы и яка), которого он получил в счет уплаты долга и держал у себя во дворе на окраине Улангома, думая, что с ним делать дальше. Бычок убежал в сторону гор, Загиржав отправился на поиски и долго не возвращался. Тогда вслед за ним ушел их третий, младший брат — нашел животное, щиплющее траву у входа в долину, и пригнал обратно, а хозяин так и не объявился. И только на следующий день его обнаружили лежащим в том самом месте, где Алгаа нашел корову. Судя по всему, это была «колдовская» корова (шидтэй), во всяком случае, злотворная — впрочем, как и само положение кредитора в Монголии, которое навлекает на него ядовитые пересуды и зависть сородичей [207]. Вот она — вероятная «проблема» (гай), что стоит за загадочной смертью Загиржава.

Когда я прихожу к Баагдаю в начале зимы 2003 года, спустя всего несколько недель после трагедии, он обстоятельно мне все это объясняет. Теперь он обосновался в Улангоме, поручив стадо брату Алгаа; он больше не будет жить в горах — они «несовместимы» (таарахгүй) с его родными, говорит он. Это не для него. Не знаю, стало ли ему лучше в Улангоме. В этом году он много пьет, часто пьян уже с утра. Пациенты идут к нему потоком и охотно расплачиваются спиртным (водка стоит недорого, но считается достойным подарком для мужчины в возрасте). В перерывах между приемами он знает, к кому из соседей можно забежать и пропустить еще по стаканчику. Вот только пить с ним уже не так весело. Он плачет, часто плачет. Каждый раз, выпив, он принимается без остановки кричать (мне кажется, это происходит всегда в один и тот же момент, как будто уровень алкоголя в крови механически запускает это извержение): «Мой брат мертв. Мой брат мертв. Мой брат мертв». Когда я снова вижу Баагдая, в самом начале весны 2004-го, он все так же пьет и кричит, упрямо, но без злобы сопротивляясь своей уставшей жене Алтаа, которая изо дня в день с трудом укладывает его спать [208].

Громкие жалобы Баагдая лишь усугубляют подавленное молчание домашних. Никто не знает, как свыкнуться с этим вопиющим нарушением баланса между тем, что о покойных принято говорить и о чем положено молчать. После ухода Загиржава прошло несколько месяцев, и упоминать о нем уже не следует: считается, что душа его «отослана» в мир иной, «заслуги» для будущего перерождения зачтены, и меры на случай, если ему вдруг вздумается вернуться во сне, проявив себя в качестве «призрака» (сүнс), должны были быть приняты. Но здесь, как видно, речь не об этом. Настойчивое, поистине неотступное присутствие Загиржава рядом с Баагдаем не заслуживает такой характеристики. На деле никакой институт (ни семейный, ни религиозный) не может предложить другого средства для восстановления тишины, кроме самой тишины. Молчат служители культа, отстаивая свой вердикт «тридцать семь и корова», молчит семья, опустив руки перед приступами отчаяния своего дорогого пьяницы.

*

Таким образом, пикник летом 2008 года дарит надежду на новое начало. А еще — на примирение. На фотографиях мы видим то, что нам хотят показать, но улыбка Баагдая и смех Алтаа, вызванный его жестом, адресованы не только мне (Баагдай в роли мастера обрядов слегка переигрывает перед объективом этнографа, исполняя простейший монгольский ритуал). Они обращены к духам — «хозяевам мест». Или, точнее, так: мы смеемся, потому что чувствуем — больше нет нужды взывать к ним с прежней серьезностью; всеобщее веселье в момент подношения духам означает, что вернулась былая легкость, ритуальный жест снова становится обыденным, опять можно шутить, позволяя чужаку изучать и фотографировать «монгольские традиции». Мы больше не в ссоре с духами: мы забираем их волков, они забирают наши жизни, наделяют коров смертоносными «колдовскими» свойствами и безжалостно отнимают око за око, любовь за любовь.

А в 2009-м, год спустя, не стало Сүхаа. Кажется, сердце остановилось, когда он садился в седло. Тридцать два года, крепкий, хоть и без ноги, хороший наездник — его узнавали издалека по характерной хромоте. Упал как подкошенный, мгновенная смерть. И снова нашлось объяснение, вскрылась «проблема»: небольшая позолоченная статуэтка божества, которую Сүхаа и еще двое приятелей, таких же сыновей местных скотоводов, откопали в степи, — «свирепого» божества, чей покой они нарушили и тем самым навлекли на себя его гнев. Потому что все трое расстались с жизнью, один за другим, внезапно и трагически.

Мать особенно тяжело переживала трагедию. Я навестил их летом того года: после гибели Сүхаа прошло несколько недель, и она уже не вставала навстречу гостям. Когда, спустя несколько месяцев, умерла и она, никто не искал иной причины, кроме смерти сына. Если человек не сводит счеты с жизнью (а в Улангоме это не редкость, каждый покажет вам дома, отмеченные таким горем), кажется, не принято говорить прямо, что он умер от тоски после потери близкого.

Когда я спрашивал у своих ближайших друзей о причине смерти Алтаа и даже несколько настойчиво пытался выяснить, могла ли одна «проблема» связать между собой все эти смерти — и продолжать нести угрозу семье, — мне просто и так же настойчиво отвечали, что лама, должно быть, «велел читать не те молитвы» (буруу ном уншуулах). Губить близких — основное занятие мертвых, если их не остановить правильными молитвами. Нет сомнений, что Алтаа умерла от тоски по старшему сыну, но винят в этом лишь литургическое действие, которое должны было