Антропология смерти. Погребальные обряды и призраки в мировых культурах - Грегори Делаплас

Тем не менее смерти следуют одна за другой: у каждой есть своя причина, и все же каждая — лишь звено в цепи, у которой, похоже, нет конца. Сайжмаа, старшая сестра Баагдая, чей почтенный возраст, однако, не предвещал скорого конца. Болдоо, друг Сүхаа, к которому Баалдай относился как к сыну, постоянно обретавшийся у них дома, пока не уехал искать приключений в Улан-Батор. Спустя несколько лет он вернулся, без гроша и с тяжелым алкоголизмом, а в 2010 году умер. Баагдая поддерживали дети: две старшие дочери вели хозяйство, двое сыновей обеспечивали семью, одновременно заботясь о двух младших сестрах, чтобы снарядить их в школу.

В конце 2012 года у Баагдая нашли рак желудка. Сын Сумъяа отвез его в Улан-Батор: обследование, операция как последний шанс и фотографии вместе на главной площади столицы. Баагдай не дожил до нового года, оставив трагическую пустоту в доме и детей, лишившихся поддержки: первым ушел старший брат, за ним мать и отец — те, на кого они имели право рассчитывать. Какие молитвы читать, какой порядок восстановить, чтобы мертвые прекратили увлекать за собой (дагуулах) живых? Следует ли считать череду несчастий, постигших Баагдая и его близких с момента падения сына в горах (а точнее, после убийства черного волка), единой цепью событий? Вероятно, я сам подсказываю читателю эту мысль тем, как строю свой рассказ, хотя вряд ли кто-то еще видит это подобным образом.

Сумъяа теперь живет в столице, Улан-Баторе, где нашел себя в строительном бизнесе. Старшие сестры вышли замуж, младшая преподает музыку, брат перебивается случайными заработками в Улангоме. Он спокойно говорит со мной о смерти отца, об их последних днях вместе в 2013-м. В 2000-м он был школьником, знает обо всем, что произошло, но ни разу не высказал мысли, что события, растянувшиеся на пятнадцать лет, могут иметь связь. Что их следует рассматривать как единое целое. Настойчивость, с которой духовенство пытается замкнуть мертвых на самих себе, объяснить каждую смерть независимой от других причиной, будь то колдовская корова или злополучная статуэтка, действительно лишает живых желания и потребности сводить счеты с мертвыми напрямую.

Нельзя сказать, что в Увсе вовсе не рассматривают серии смертей как таковые — напротив, здесь весьма внимательны к повторяющимся случаям гибели детей в одной семье, — однако их не связывают, как в других местах (например, у сора или у бурят), с влиянием, которое мертвые могут оказывать на живых или друг на друга. Я знал семью, у которой печь в юрте (а значит, и весь уклад в доме — мужская и женская стороны, место, где рассаживают гостей, и т. д.) была развернута в обратную сторону. Причиной тому указывалось особенно чувствительное божество огня, по чьей вине в предыдущем поколении погибло несколько детей. Глава семьи, один из немногих уцелевших в своем поколении, последовал примеру родителей и развернул очаг, чтобы обезвредить перешедшее к нему по наследству семейное божество.

Дети Баагдая не принимают подобных мер. Отчасти потому, что мертвые у них в семье слишком разрознены во времени и относятся к разным поколениям — это мешает связать их одним диагнозом. А главное, ни один гадатель или представитель духовенства не высказал такой идеи. Даже когда его собственная дочь умирает от детской болезни в 2018 году, Сумъяа не приходит в голову обратиться к одному из многочисленных шаманов, предлагающих свои услуги в столице. У него бы не было и мысли предъявить претензии своим умершим, как это делают сора, и запретить им «передавать» потомкам то, что свело их в могилу. Ни у него, ни у брата или сестер нет желания, подобно Баасан, обивать пороги гадателей в попытках выяснить, что за мертвый их преследует — что за родственник, которого они, может быть, и в глаза не видели. Это, вероятно, моя потребность — сформулировать вещи именно так. Положить им предел через фиксацию одержимости.

Но зато не мне одному, полагаю, радостно видеть, как Сумъяа все больше напоминает отца. Не только лицом, но и манерой держаться. Та же манера говорить — спокойный и веселый нрав, добродушная ворчливость. Та же властная манера сидеть, вытянув ноги, посреди комнаты, в ожидании гостей. Сестра Окоо, учительница музыки, — копия матери, скромная и спокойная, сдержанная, но не робкая, всегда готова пошутить. Наблюдая за тем, как они занимаются своими делами под одной крышей, я убеждаюсь: обычное семейное сходство между поколениями наделяет умерших тревожащей реальностью; почти столь же явственной, как реальность призрака или предка.

207 Lars Højer, «The Spirit of Business: Pawnshops in Ulaanbaatar», Social Anthropology, vol. 20, no 1, 2012, p. 34–49.

208 Grégory Delaplace, «A Sheep Herder’s Rage: Silence and Grief in Contemporary Mongolia», Ethnos, vol. 74, no 4, décembre 2009, p. 514–534.

205 «Хонтология» (или призракология) — неологизм, образованный от англ. haunt — «призрак» и ontology — «учение о бытии». Предложен Жаком Деррида в работе «Призраки Маркса» (1993) для описания особого бытия идеи коммунизма. — Прим. перев.

206 Я заимствую этот термин у Жиля Бартолейнса, хотя и вкладываю в него другой смысл. См. Gil Bartholeyns, Le Hantement du monde. Zoonoses et pathocène, op. cit.Под «призрачностью мира» Бартолейнс понимает призрачное присутствие страдающих патогенных существ, которых наш образ жизни порождает в эпоху антропоцена (и потому автор предлагает называть его «патоцен»). И если для него «призрачность» — синоним «одержимости» («Призрачность — это одержимость, страх перед угрозой, от которой не скрыться и в собственном доме», с. 17), я бы как раз хотел развести эти два понятия. Если одержимость — это результат действия призраков, признанных культурой (в силу некоторой онтологии, допускающей их существование), то «призрачность» будет означать присутствие и действие мертвых, для которых в нашей картине мира места не предусмотрено.

Глава 4

Непрошеные посетители

Что же нам известно о жизни мертвых? Что вообще можно понять в их существовании, помимо того, что согласны поведать живые? Вероятно, почти ничего. Однако в этом «почти», возможно, умещается целый мир: тонкое, но плотно заселенное пространство особого модуса бытия, присущего тем, кто ушел, но не прочь вернуться. Было бы, конечно, безумием всерьез заявлять, будто умершие способны существовать вне всякого человеческого участия, что они парят над теми или среди тех, кто их пережил, независимо от согласованных стараний потомков, заключающих с ними особого рода партнерство для решения самых что ни на есть земных задач. Но разве не столь же нелепо — особенно принимая в расчет