Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев

ли от холода собственного заклинания, то ли от чего-то другого. Урусов, в отличие от Орлова, не отличался ни отчаянным упрямством, ни желанием всегда стоять до последнего. Но офицером был неплохим — поэтому, наверное, и не стал геройствовать, когда с неба на крепость свалились бесы Годунова. Велел своим людям сложить оружие — зато теперь было кому это оружие подобрать.

Из каземата уже выходили люди — один за другим, молча, пригибаясь в низком проеме. Бледные, грязные, некоторые в одних рубахах, но живые. И первое, что они делали — хватали штуцера убитых годуновских бойцов, проверяли затворы и набивали патронами подсумки и карманы. Без приказа, без суеты — привычные к оружию руки делали привычное дело.

— Рад видеть вас в добром здравии, полковник, — сказал я. — Поможете мне как следует прибраться внутри?

Урусов на мгновение отвел глаза — туда, где у стены лежали тела в форме местного гарнизона. Не годуновские — свои. Те, кто не пережил день, когда старик Годунов захватил город.

— Думаю, внутри мы справимся сами. А вы лучше помогите вашим друзьям. — Он указал в сторону ворота. — Уверен, они уже спешат сюда.

Я почувствовал это раньше, чем полковник закончил фразу — даже сквозь пелену Хаоса, которая затягивала крепость, как туман. Телохранители императора влили в Ладогу столько маны, что заметил бы и человек, напрочь лишенный Дара. Холод лег на воду, и вода ответила, наращивая лед.

Мост. Может, и не долговечный — даже ночи в июне слишком теплые, чтобы озеро держало то, чему здесь быть не положено. Но достаточно крепкий, чтобы сюда могли пройти и проехать те, кто уже пробился сквозь город. Волоты, грузовики с пехотой — они уже добрались до острова, и бой кипел с той стороны стены.

На каменном гребне мелькали фигуры — люди Урусова, занимавшие позиции. Сверху прошла Лора, и сапфировый луч ударил где-то за башней — вопль беса захлебнулся и стих. Кто-то стрелял из бойницы, кто-то орал команды.

А мне оставалось только помочь тем, кто шел на приступ.

Святогор прошагал через двор, переступая тела и обломки. Ворота крепости — массивные, дубовые, обитые сталью — были закрыты и подперты изнутри бревном в обхват толщиной. Я поднял пушку Пальцекрыла, прицеливаясь в засов — но меня снова опередили.

Ворота разлетелись в щепки, будто в них угодил снаряд из гаубицы, а то и сразу несколько. Бревно переломилось пополам и отлетело к колодцу, а в проеме показался силуэт, от которого несло жаром и пороховой гарью.

Меншиков шел первым — как и положено тому, у кого самая толстая броня.

— В сторону, Игорь Данилович!

Годуновский волот протиснулся в ворота, снося остатки створок наплечниками доспеха. Его кирасу уже успели покрыть шрамы от лучей бесов — борозды и подпалины вперемежку с вмятинами от когтей. Левую пушку снесло, из обрубка торчали оплавленные провода и искрящие обломки, но правая работала и уже вовсю вращалась, разбрасывая оставшихся во дворе бесов.

За Меншиковым в ворота шагнул Руевит. Двухметровый клинок сверкнул, стряхивая крылатую тушу — бес еще дергался, цепляясь когтями за сталь, но Горчаков довернул руку, и тварь сползла на камни. Следом протиснулся Тринадцатый — без единого выстрела, потому что стрелять было уже нечем. Картечница молчала, и Сокол работал тем, что осталось — кулаками. Первый удар смял беса, как тряпичную куклу, а второй вбил в стену.

Последними вошли двое гвардейских — золоченая броня в копоти, в руках тяжелые мечи. Они добивали то немногое, что еще шевелилось — методично, без лишних движений.

— Что ж, — сказал я, когда хрип и скрежет во дворе стихли, — здесь мы, полагаю, закончили. Пора нанести визит его сиятельству Борису Федоровичу.

Я шел не на шум — его хватало везде. Святогор с грохотом и лязгом шагал туда, где гуще всего фонил Хаос. Основа корежилась от близости к этой дряни, и чем глубже в крепость, тем плотнее становился этот фон, и двор будто сужался, хотя стены стояли на месте.

Волот свернул за угол, по пути раздавив еще двоих бескрылых бесов — и я увидел ее.

Тварь заполняла проход между казармой и арсеналом целиком, от стены до стены. Та самая громадина, которая отправила на тот свет Орлова и разнесла пару улиц в Орешке. Не знаю, как Годунов сумел перетащить ее в крепость через Ладогу — но оставлять такое уродство в городе определенно не стоило.

Она не ползла — перетекала, перебирая по камням десятком конечностей, которые росли из тела где попало и без всякого замысла. Хаос сплавил бесов в один ком и забыл придать ему форму — или не посчитал нужным. Несколько пастей раскрылись разом, и алые лучи ударили, кромсая стены, булыжник и все, что оказалось на пути.

Перед тварью с грохотом свалился гвардейский волот. Луч прошил кирасу насквозь, войдя под левую руку и выйдя через спину.

Крушитель полыхнул так, что камни под ногами побелели от жара.

— Бей! — рявкнул Меншиков, и пушка на плече его волота снова завыла, вколачивая в тварь снаряд за снарядом.

Руевит ударил огромным клинком — зачарованная сталь вошла в бок твари и увязла. Горчаков рванул, высвобождая оружие, и из раны хлынула черная жижа. Тринадцатый налетел с фланга, обрушив оба кулака на ближайшую голову, и та с влажным хрустом сплющилась. Но две другие тут же плюнули лучами, и Сокол едва успел подставить вместо кирасы толстую броню наплечника. Гвардейские машины рубили то, до чего дотягивались — конечности, крылья, бока… Пылающие аспектом Огня клинки поднимались и опускались, но плоть принимала удары, будто и вовсе их не замечая.

Крушитель опустился на очередную голову — Матерь знает какую по счету. Череп хрустнул, глаза погасли, однако пасть рядом тут же раскрылась шире, и луч Хаоса ударил меня в грудь. Святогор устоял — чары приняли удар — но его отбросило на несколько шагов, протащив подошвами бронированных ботинок по мостовой. Пушка Пальцекрыла плюнула в ответ, прожигая дыру в боку твари — без толку.

Мы давили все вместе — волоты, Одаренные, обычные люди с клинками и штыками на штуцерах. Тварь пятилась, но не умирала. Впитывала удары, как губка впитывает воду, и отвечала лучами, от которых камень под ногами плавился, а кресбулат на кирасах металлических великанов начинал светиться в темноте алым.

А потом я увидел их.

Краем глаза, между взмахами молота — движение на стене. Несколько фигур торопливо поднимались по лестнице, не