Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев

— Но всему свое время, — продолжил император, улыбаясь. — Сегодня Орешек освобожден. Вы ведь не станете возражать против небольшого праздника? Или, может быть…

— Праздника, ваше величество?

Дар вышел волной — я даже не пытался его сдержать. Воздух вокруг загустел, и ближайший журналист, коротышка в мятом пиджаке, отпрянул на пару шагов, едва не наступив на крыло мертвого беса.

— Не кажется ли вам, что сейчас не время веселиться? — Я обвел рукой двор — тела, обломки, закопченные стены с выбоинами от лучей Хаоса. — Вы видите все это? Слишком многие погибли. И слишком многое еще предстоит сделать.

Император нахмурился. Улыбка ушла, и под ней обнаружилось хорошо знакомое лицо человека, который привык командовать — и не привык, когда ему указывают на то, что он не желает видеть. Камеры продолжали щелкать — газетчики явно уже почуяли, что пахнет чем-то повкуснее статей об очередной победе русского оружия.

— Вот как? — Голос императора стал холодным и ровным, как лед на Ладоге, который столичные маги наморозили ночью. — Если вам, Игорь Данилович, не по душе праздник — что тогда? Что вы намерены делать?

— Догнать Годунова. — Я сложил руки на груди. — Свернуть ему шею, прежде чем он успеет наплодить новых тварей — крылатых, сросшихся или еще Матерь знает каких. А потом дойти до самого севера Тайги и уничтожить дрянь, которая превращает людей в эту мерзость. Чего бы мне это ни стоило.

Камеры перестали щелкать. Кто-то из генералов открыл рот… и тут же закрыл — видимо, сообразил, что умнее будет не лезть.

А я ждал. Ждал, что его величество возразит — скажет про ценность Тайги, про армию херувимов, про великие планы, от которых вся Европа с османами заодно упадет на колени. И если бы он начал, я… Нет, не ударил, конечно. Но схватил бы за грудки и вытряс всю ту чушь, которую он нес мне в Гром-камне — про добровольцев, про лаборатории и про болтовню выживших из ума старух. Не стесняясь ни камер, ни придворных, ни двух Магистров в штатском, которые стояли чуть поодаль и смотрели на меня так, как смотрят на заряженное оружие.

Но император то ли почуял, что не стоит, то ли решил как обычно выкрутиться без лишних споров. Не выносить сор из избы его величество умел как никто другой.

— Что ж… Ценю вашу честность. И еще больше ценю ваше мужество, — проговорил он.

И смолк. Пауза затянулась, и в глазах напротив мелькнуло то, чего я никак не ожидал. Не гнев, не расчет. Что-то похожее на настоящее беспокойство — которое, впрочем, не мешало императору думать о том, как все это будет выглядеть в утренних газетах.

— Но вы ведь понимаете, что путь на север слишком опасен, — продолжил он наконец. — Даже для такого человека, как князь Костров. Боюсь, вы не вернетесь.

— Плевать. Не такая уж и большая потеря для короны, — усмехнулся я, разворачиваясь на пятках.

Газетчики запишут каждое слово и каждый жест. И то, как князь Костров встал спиной к императору посреди крепостного двора, заваленного трупами, будет помнить вся страна. Телохранители-Магистры напряглись, и что кто-то из генералов сейчас наверняка поперхнулся воздухом.

Мне было все равно.

— Собирайте людей. Всех, кто еще может сражаться. — Я шагнул к Рахметову с Меншиковым, застывшим чуть в стороне ледяными статуями. — Выдвигаемся завтра — как только волоты будут готовы.

Глава 19

— Черт бы меня побрал. — Борменталь сдвинул шляпу на затылок. — Вот уж не думал, что когда-нибудь смогу побывать здесь снова.

Рубежный камень стоял прямо перед нами — громадина в три человеческих роста, темная от времени и мха, вросшая в таежную землю. Руны проступали на камне четче, чем я запомнил: угловатый алфавит — тот же, что на доспехах Святогора — вился по граням ровными строчками, и магия в нем уже успела окрепнуть так, что Основа отзывалась вибрацией от ступней до затылка.

Межевой столб — дальше дороги нет.

Но мы пойдем. И в этот раз — не горсткой. По сравнению с нынешней, первая экспедиция казалась чем-то вроде загородной прогулки — два грузовика, пара внедорожников, тридцать пять человек, из которых половина понятия не имела, что ждет за рубежными камнями. Я и сам тогда не слишком представлял. Теперь знал куда больше — и привел с собой армию.

Лагерь остался позади, за деревьями, вдоль берега небольшого таежного озера, заросшего камышом и ряской. Палатки на сотню штыков выстроились ровными рядами, будто расставленные по линейке — Рахметов и здесь умудрился навести привычный порядок. Чуть поодаль — костры, от которых даже сюда доносило запах похлебки и дыма, грузовики с провизией, патронами и лекарствами.

Солдаты, офицеры из гарнизона Орешка, люди Горчакова, Одаренные — по меньшей мере шестеро, не считая тех, кого я знал лично. А между соснами, отдельно от палаток и техники, замерли волоты — Святогор, Тринадцатый, годуновский с пушками на плечах, которому Меншиков так и не придумал имя, Руевит и двое гвардейских — золото посреди Тайги.

Его императорское величество не одобрял мою затею — и не стеснялся это демонстрировать. Однако избавиться от Годунова все же был не прочь, так что в средствах я себя не ограничивал.

Путь занял больше недели. Колонна тянулась через Тайгу медленно и тяжело — дорог севернее Подковы не существовало в принципе. Мы пробирались звериными тропами, рубили просеки и наводили переправы через ручьи, то и дело останавливаясь, чтобы сообразить, где вообще находимся

До севера добралось настоящее лето, и теперь вокруг росло все, что могло расти — и еще как. Иногда не справлялись даже машины, и тогда волоты шли впереди, ломая подлесок и растаскивая бурелом, а кое-где даже прокладывали гать — иначе грузовики и внедорожники увязали по ступицу.

Тайга давила — без злобы, но и без особой жалости проверяя, зачем мы пришли, надолго ли и заслуживаем ли вообще оставаться тут, в сотне с лишним километрах за Невой. Сосны-великаны загораживали небо, но белые ночи все равно не приносили ни темноты, ни отдыха. Солнце уходило за горизонт на час, может, на два, оставляя после себя белесое зарево, от которого было не спрятаться даже в палатке,