Горький хлеб - Дмитрий Чайка

и жертв давно не приносили. Меммии продолжали платить за его содержание — то ли из упрямства, то ли потому, что много поколений семьи считали этот храм своим. Они служили там жрецами, пока это еще было разрешено.

На вилле Марк оказался уже к следующему полудню. Она совсем рядом от городка, в десяти милях. Немного меди, и для него нашлось место в кораблике, шедшим вверх по течению. После нескольких часов пути по безбожно петляющей реке, лодка пристала к каменному причалу. Марк спрыгнул на песок и огляделся. Северный берег Вольтурнума высокий, его не заливает. От причала идет утоптанная в камень дорога. По ней несколько столетий возили зерно. Меммии — счастливчики. Их вилла стоит прямо на берегу судоходной реки.

— Да нет, это не счастье, — сказал сам себе Марк, осматривая окрестности. — Это последний актив, который они смогли сохранить. За который цеплялись зубами. Кампанская вилла с небольшой пристанью… Дай ей цены нет. Точнее, есть, но она очень велика. Тысяч пятнадцать солидов. Нет! Пристань же! Скорее, двадцать.

Марк пошел по берегу, чтобы осмотреть родовое гнездо Меммиев получше. Стены виллы, когда-то ослепительно-белые, теперь стали грязно-серыми, в цвет туфа, из которого сложены. Половина виллы двухэтажная, а вторая половина выстроена в один. С этим домом явно что-то не так. Черепица на южной стороне крыши свежая, а на северной — темная, поросшая мхом. Она старше на пару столетий. Небольшие окошки в наружных стенах заложены камнем, и заложены грубо и неумело. У ворот так же коряво сложена башня. Она метров пять высотой, и на ней тоже свежая кровля. Башню построили совсем недавно, как недавно повесили ворота. Этим воротам и десяти лет не будет, и они значительно меньше старых. Проем частично заложен свежей кладкой.

— А что у нас было десять лет назад? — спросил сам себя Марк и ответил. — Готы шли по этим местам в Регий, чтобы переправиться на Сицилию. Они и разграбили здесь все. А потом, когда умер Аларих, а шторм разметал флот, развернулись и по дороге в Галлию разорили тут все еще раз. Чтобы уж наверняка.

Виллы знати все больше и больше стали напоминать небольшие замки. Сенаторы ставят высокие глухие стены, кольцом охватывающие жилые помещения и склады. В них можно отсидеться при набеге, а в уютные атриумы, украшенные статуями, загонят коров и коз. Дом Меммиев такой же — каменный пояс с черепичной крышей. Не бог весть какое укрепление, но от шайки германцев отбиться можно. Марк обошел немалый прямоугольник и присвистнул. Вилла стояла на излучине, прямо в центре речной петли. Если придется выкопать ров, то от берега до берега — метров триста. И тогда излучина превратится в маленький остров.

— Мне нравится дачка Меммиев, — сказал Марк, когда занес кулак, чтобы постучать. — Они недурно устроились. Очень неплохая недвижимость в свете надвигающихся событий.

Стук-стук-стук.

— Чего тебе?

Двери открыл старый раб, одетый в поношенную тунику. Он смотрел на гостя неприветливо, с подозрением. Марк ответил.

— Прокуратор семьи Меммиев. Прибыл из Рима. Доложи славнейшему, что Марк, сын Тита, просит о встрече.

— Да? — раб похлопал выцветшими глазами и посторонился. — Проходите, господин. Сюда, в таблинум.

Да уж, несладко пришлось этой семье. Таблинум, приемная — это лицо дома. Здесь были когда-то фрески, но теперь стены просто побелены, а облупившиеся картины стыдливо проглядывают кое-где. Кровлю держат четыре мраморные колонны. Они тоже побиты, и дефекты в них замазаны известью. Как будто неумелый стоматолог поставил пломбу.

— Славнейший сенатор ждет тебя, Марк, сын Тита!

Раб, произнося это, показался настолько потешно-торжественным, что юноша едва сдержал смех. Он спрятал улыбку и прошел в атриум, окруженные колоннадой. Он выстелен камнем, поросшим между швами травой. В центре двора — статуя Флоры в цветочном венке, удивительно целая на фоне остального уныния. Марк оглянулся. За колоннами перистиля прятались бесчисленные двери.

— А там что? — кивнул Марк в сторону второго атриума. Вилла оказалась построена в форме прямоугольника-восьмерки.

— Там теперь склады, мастерские, тележный сарай и загон для мулов, — неохотно пояснил раб. — Наша фамилия (1) сейчас не так велика, а времена сам знаешь какие.

Сенатор встретил Марка в библиотеке. Стеллажи, стоящие вдоль стен, завалены потемневшими свитками. В центре — столик и небольшая кушетка, на которой лежал сенатор, подперев голову рукой. Ему лет сорок. Он невысок, хорошо сложен, и ничуть не напоминает смертельно больного, которым притворяется. Лицо его загорело и чисто выбрито, а губы кривятся в странно знакомой презрительной улыбке. Марк вспомнил, где ее видел. Меммия Флора так улыбается.

— Садись, Марк, — повел рукой сенатор. — Здоровье не дает мне возможности заняться делами, как раньше. А ты молод. Супруга рассказывала мне об этом, и я сомневался в ее выборе. Жаль, что не вышло с негодяем Гаем. Я бы припомнил ему его преступления.

— Жаль, господин, — кивнул Марк и выложил на стол кошель, глухо звякнувший золотом. — Тут сто пятьдесят солидов. Это за зерно, я вычел свою долю. А вот отчет по каждой партии. Пошли слухи, что вот-вот придут корабли из Александрии, и я продал все до модия. Цена должна скоро упасть.

— Сто пятьдесят с зерна? — голос Меммия дрогнул. — Это больше обычного. Существенно больше…

— Год неурожайный, господин, — развел руками Марк. — Не обещаю, что в следующем получится так же.

— Это отрадно, — кивнул сенатор. — Я доволен твоими стараниями, Марк. Ты сможешь продать вино и масло? Скоро сбор урожая.

— Конечно, — кивнул Марк. — Рим большой, господин.

— Поверить не могу, — по лицу Меммия пробежала судорога. — Я знал Гая с детства. Я до сих пор не верю, что он разорил меня.

— Не он один, славнейший, — уверил его Марк. — Иначе зачем бы его убили сразу после суда. Кто-то побоялся, что он заговорит.

— Да, Сабина сказала мне, — поморщился сенатор. — Как глупо все вышло… Мы могли бы изрядно поправить свои дела. Хотя бы часть украденного вернуть.

— У меня вопрос, господин, — сказал Марк. — Гай Меммий произнес такую фразу: какой из домов сенатора тебе приглянулся? Разве у вас еще есть дома?

— У меня нет домов, — покачал головой Меммий. — То, что у меня есть — это кучи битого кирпича. Те две инсулы рухнули еще при моем отце. Это просто клочки земли.