Горький хлеб - Дмитрий Чайка

— А где эти клочки земли, господин? — Марк подобрался, как тигр перед прыжком.

— На Целии, — удивленно посмотрел на него тот. — А к чему они сейчас? В Риме полно разрушенных домов.

— Готов ли уважаемый сенатор пойти на одну выгодную торговую операцию? — спросил Марк.

— Сенаторское достоинство не позволяет мне заниматься торговлей, — Меммий гордо вздернул подбородок.

— Зато мне, как вашему представителю, позволяет, — едва заметно улыбнулся Марк. — Я хотел бы построить на вашем участке дом.

— У тебя есть такие деньги? — изумился сенатор. — Ты ведь только что построил один. Ты не похож на богача, Марк. Гай сказал, что еще недавно ты сам стоял у печи.

— У меня нет таких денег, славнейший, — покачал головой Марк. — Но они есть у людей. Я построю дом на деньги покупателей, и мы с вами очень хорошо с этого заработаем.

— Но кто даст тебе свои деньги? — не поверил Меммий.

— Мне — никто, — согласился Марк. — А вот вам дадут. Я же ваш прокуратор.

— Звучит странно, — недоверчиво посмотрел на него Меммий.

— Вы получите около ста солидов уже следующим летом, господин, — хладнокровно сказал Марк. — Может, чуть меньше, может, чуть больше. И вдобавок к этим деньгам вы продадите ненужную землю за ее справедливую цену. Если это Целий, то не меньше двухсот золотых.

— Триста солидов? — сенатор посмотрел на Марка остановившимся взглядом, а потом едва слышно прошептал. — Замужество Флоры…

— Вы согласны, господин?

— Я готов рассмотреть это, — решительно заявил сенатор. — Семья Меммиев окажет тебе честь, Марк. Ты разделишь с нами обед.

Марк еще никогда не был в настоящем триклинии, а потому постарался не вертеть головой уж очень откровенно. Даже сейчас тут красиво, хотя часть колонн побита, фрески потускнели, а Нептун на стене неприлично одноглазый. Это помещение выходит прямо во внутренний двор и, несмотря на слово «три» в названии, старинных лож здесь нет. В прошлом столетии в моде было ставить шесть лож, а теперь их ставят все реже. Христиане едят за столами, а приверженцы древних традиций строят stibadium — единое полукруглое ложе, на котором и размещаются гости. Таким, как Марк, места на нем не полагалось. Для него поставили небольшой столик и стул, довольно жесткий и неудобный.

Понятно, подумал он. Куда нам с сенаторами возлежать. Я должен от счастья в обморок хлопнуться, что меня вообще сюда позвали.

Приодетый ради такого случая раб приносил с кухни блюдо за блюдом. Все простое, и все выращено здесь. Хлеб, оливки, похлебка из чечевицы, жареная баранина, курица, вино. Стол весьма сытный, и Марк вдруг осознал, что эти люди едят так всегда. Их понятие о бедности совсем не то, что у пекаря. В него не входит еда. Еда — это нечто само собой разумеющееся. Как воздух или вода.

Семейство Меммиев вошло в триклиний и расположилось на полукруглом стибадиуме. Они едва кивнули ему в ответ на поклон. Даже Сабина… Марк сжал зубы, но изобразил любезную улыбку и сказал.

— Позвольте мне преподнести подарки, славнейшие.

— Подарки? — удивилась Евдоксия.

— Я начну с маленькой госпожи Цезонии.

Марк залез в мешок, стоявший у его ног, и достал оттуда куклу на веревочке. Ярко раскрашенная деревянная игрушка с крестовиной была здесь незнакома. Марк опустил ее на пол, а потом заставил сделать несколько па. Шестилетняя малышка завизжала от счастья, отняла игрушку у Марка и вмиг забыла про еду. Даже сенатор и его жена смотрели на кривляния деревянной куклы не мигая. Что уж говорить об их дочерях.

Летиция, которой было лет двенадцать, несмело взглянула на Марка и опустила глаза. Ей нельзя спросить про подарок. Она может только принять его. Бедный ребенок. Марк протянул ей красивый гребень, который девчонка схватила чуть быстрее, чем следовало.

— Спасибо, достойный Марк, — ответила она, с трудом сохраняя спокойствие. Глазки ее блестели счастьем.

— Это вам, госпожа Сабина, — Марк протянул ей продолговатый кожаный чехол. — Это flabellum, веер, но такого нет ни у кого. Вы первая.

— Спасибо, — пролепетала девушка, вытащив сложенные вместе костяные пластины. Она не поняла, что с этим делать.

— Просто разверните, — подсказал Марк, и веер с шелестом раскрылся.

— Какая прелесть! — не выдержала Валерия Евдоксия. — Откуда это привезли?

— Сделали по моему заказу, госпожа, — ответил Марк. — Я сам его придумал.

— Но ты же пекарь! — недоуменно посмотрела на него матрона.

— А разве это может мне помешать? — спросил Марк, глядя на Сабину, которая то открывала веер, то закрывала, то прятала за ним смеющееся лицо.

— Госпожа Флора, — Марк протянул старшей из дочерей небольшую шкатулку. Та жадно схватила подарок и открыла.

— Встроенное зеркало в крышке, — пояснил Марк. — Несколько отделений для пудры, заколок и колец. Дерево из Индии. Такого в Риме тоже ни у кого нет. А теперь вы, госпожа Евдоксия.

— Что это? — та недоуменно мяла в руке кожаную сумочку.

— Кошелек, мешочек для мелочей и просто украшение, — пояснил Марк. — Его можно носить через плечо.

— А как его открыть? — жена сенатора не могла справиться с защелкой. — Поняла! Хм… Забавно… Твои подарки весьма необычны, Марк. Мы благодарны тебе.

— Ты хороший! — Цезония подбежала и обняла Марка за шею. — А Флора говорила, что ты пекарь, и от тебя воняет кислым тестом. Я понюхала. И ничего не воняет! Ты красивый, и от тебя хорошо пахнет. Ты Флору не слушай. Она такая злюка. Это потому, что ее замуж не берут.

Дзын-нь!

Разлетелся вдребезги упавший на пол стеклянный кубок. Семейство Меммиев выдохнуло в едином порыве, и Марк понял, что малышка ковырнула незаживающую рану. Для сенатора достойное замужество дочерей — недостижимая цель. Выйти за равного можно, но он будет так же небогат, как они сами. Меммиям ни за что не дать хорошего приданого. До этого дня.

— Цезония! — перебил дочь сенатор. Он заговорил торопливо, пока Флора не разрыдалась и не выбежала из триклиния. — Твоя старшая сестра выходит замуж через год.

— Да⁈ — пять женщин повернулось в сторону Меммия Руфина, сохранявшего небрежно-загадочный вид.

— У нее будет