Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

таким образом, чтобы он не направлял органически присущий ему избыток побуждений (AntriebsÜberschuss)[91] против себя и соплеменников. Откуда проистекала эта склонность придавать такое большое значение стабильности общественного порядка? В одном из первых писем Теодору Адорно Гелен сам дает подсказку, где следует искать ответ: еще в детстве он не разделял оптимизма своего окружения, например, по поводу начала Первой мировой войны, приветствуемой большей частью бюргеров. «Я хотел бы,– писал он Адорно 16 ноября 1960 года,– перефразируя один термин моего старого учителя Дриша, сказать: существуют предшествующие знания о беспорядке. К моему раннему опыту относится нечто похожее на местную склонность положиться на судьбу»36. Гелен в полной мере осознавал выраженную в ограничении свободы репрессивную сторону институтов. И он так же не склонен был ее приукрашивать. Но ввиду сложившейся в детстве психической предрасположенности он рассматривал такие институты в выгодном свете, как действенную меру против стремления человека к упадку. На его взгляд, особенно институты традиционного формата – государство, церковь и семья – помогали «неопределившемуся животному» (Ницше) защититься от самого себя37. К происходящему на его глазах процессу демократизации в ФРГ Гелен с самого начала и до последнего времени относился «с непонятливой отчужденностью, а порой и вовсе с открытой враждебностью»38. Свою задачу как социолога он видел в содействии стабилизации того, что в его представлении еще в принципе осталось от устанавливающих порядок институтов.

Адорно в этой позиции – не без эмпатии – углядел «основу глубокого отчаяния». Из-за отчаяния Гелен теперь склонен «теоретически идентифицировать себя именно стой властью, которой» он «сам, как и все мы», боится39. Если для представителя критической теории критериями сложившейся разумной жизни были понятия «рефлексия» и «критика», для Гелена таким критерием выступала тесно связанная с традиционными отношениями господства идея служения. Решение индивида подчиниться тому, что от него требовал институт, для Гелена было уже имеющей силу моральной позицией – вне зависимости от того, как этот институт был устроен.

Острый как лезвие бритвы

Вольфганг Харих, несомненно, находил в своей жизни сразу несколько благородных дел, которым готов был служить: антифашизм, построение социализма и позже экология. В «Берлинер ансамбле» осужденного врага государства приняли с распростертыми объятьями. Векверт не смог отказать себе в удовольствии лично забрать с вокзала человека, которому он был обязан глубокими знаниями марксистской теории и истории философии, и выпил с ним первую кружку пива в ресторане «Йоханнисхоф»40. Через несколько дней после освобождения Харих посетил «Берлинер ансамбль», где его возвращение отпраздновали в театральной столовой с большим размахом. Хелена Вайгель, художественный руководитель театра Брехта, посоветовала страдающей тогда от любви актрисе и певице Гизеле Май завести роман: «Возьми-ка Хариха, он отсидел восемь лет, остер каклезвие бритвы»41. Та вняла совету, и вскоре живший прежде у матери интеллектуал вместе с «уймой книг» въехал в ее мансардную комнату, расположенную в двух шагах от улицы Шиффбауэрдамм42. Харихжелал как можно скорее вновь наладить контакт с Геленом. Разумеется, он не хотел создавать у властей ГДР впечатление, будто сразу после освобождения возобновляет старые контакты с Западом. Поэтому роль посредника взял на себя западноберлинский театральный критик Фридрих Люфт. 10 июля 1965 года он сообщил Гелену, что встретил в Восточном Берлине Хариха, у которого, учитывая обстоятельства, дела идут очень хорошо43. В свою очередь Гелен, долго не раздумывая, тут же написал Хариху. В ответе свежеиспеченный влюбленный и бывший арестант с гордостью поведал о новой подруге и приложил к письму фотографию Гизелы Май. Харих так же написал, что, если ей однажды представится случай выступить в Ахене, он ее попросит непременно навестить Гелена. Хотя Май ничего еще у Гелена не читала, она знакома с его теориями, ведь у нее роман с ним, Харихом, ходячим популярным изданием трудов Гелена, а в «Берлинер ансамбле» ее руководитель – Векверт44.

Вопросы веры

Личные отношения между западногерманским правым консерватором и восточногерманским коммунистом за то долгое время, когда они не могли вести переписку, очевидно, не ухудшились. В то же время на новое предложение Адорно о беседе на радио Гелен отреагировал скорее сдержанно. В ходе предшествующих дискуссий отчетливо проявились их разногласия. Если отказ Гелена от любой формы рефлексии, не связанной с действием, и его дифирамбы институтам приняли черты некой религии порядка45, Адорно безоговорочно настаивал, что человек должен быть освобожден от условий, которые его подавляют. Его позиция тоже имела черты, которые можно было бы назвать «религиозными», однако Адорно казалось, что речь идет ни больше ни меньше о спасении человечества своими руками. Он считал себя приверженцем сформулированной Марксом в работе 1844 года «К критике гегелевской философии права» идеи, что необходимо «ниспровергнуть все отношения, в которых человек является униженным, порабощенным, беспомощным, презренным существом»[92]. По сравнению с ним устремления Гелена выглядели значительно скромнее: вместо того чтобы пытаться улучшить плохую действительность в смысле эмансипации с помощью теоретических трудов, он хотел только немного посодействовать «в сохранении того, что еще осталось от подлинной системы управления»46. Возможно, принципиальные трудности Гелена, которые возникали из-за выступлений Адорно в защиту Просвещения, были причиной его сдержанной реакции в отношении дальнейших предложений провести радиобеседы. Быть может, другой причиной служило то, что Гелен чувствовал себя неспособным выступить на равных в свободной беседе с более подкованным в ораторском мастерстве коллегой. Во всяком случае, 5 октября 1965 года Гелен писал во Франкфурт, что ему передали, будто в разговоре он лишь вставляет возражения и поэтому настоящей беседы не складывается47. Быть исключительно суфлером в монологах Адорно, пожалуй, последнее, чего хотелось Гелену. Не будет ошибкой предположить, что критика Хариха в адрес слишком слабого, на его взгляд, выступления Гелена питала опасения ученого. В этом случае общение Гелена с Харихом, никогда не упоминавшееся в переписке с Адорно, по крайней мере косвенным образом повлияло на беседу двух мыслителей. Больше всего Гелену хотелось бы, как он дал понять Адорно, получить объективную информацию о том, как восприняли прошлые беседы их последователи48. На предложение Гелена заранее наметить ход будущей дискуссии, чтобы никому из них не грозило отойти на задний план, Адорно отреагировал успокаивающе. По словам Адорно, и его упрекали в том, что он слишком деликатно обращается с тезисами своего противника в дискуссии: «Мне кажется, стоит просто вести эти разговоры конструктивно, не ставя себя в зависимость от подобных реакций»49. Ввиду исключительной лояльности, с которой они всегда вели дискуссию, он не думает, что с кем-то из них двоих в диспуте поступили несправедливо.

11. Значение институтов

Косоглазый лев

В конце 1950-х у Адорно установился ежедневный рабочий распорядок. Ранним утром он играл на фортепиано, до и после