Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

человека над человеком. Это он считает решающим пунктом дискуссии. Чтобы человек действительно сам мог определять свою судьбу, действительность должна допускать это. Становясь совершеннолетними[96], люди перерастают нужду в институтах, и задача воспитания в смысле эмпатии к человеку заключается в следующем: «оно делает людей совершеннолетними и ограничивает роль институтов, которую им приписывал Кант, контролем за тем, чтобы свобода одного человека не нарушала свободу другого». Если люди сегодня поступают так, как это должным образом описал Гелен, тогда на совести института лежит то, что он не обеспечил возможности существования в нем людей как совершеннолетних. Это и есть, собственно, причина критики институтов. В этом месте дискуссии Гелен повел себя как коллега, который не возражает против любого вида критики. Он считает совершенно уместным улучшить положение вещей, вызывающее недовольство. Однако необходимо предложить альтернативу. Его не устраивает, что критику высказывают люди, которых он считает недостаточно квалифицированными. Например, профессиональное занятие журналистикой, где не требуется разрешения на ведение профессиональной деятельности, о чем Гелен уже говорил в радиобеседе на тему «Публичность» три года тому назад, он считает совершенно неподобающим22. К тому же он опасается деструктивной силы, которая, на его взгляд, грозит выйти наружу, если будет подвергнут сомнению существующий порядок. Гелен продолжил:

Есть критика, которая намерена разрушать. И так же есть критика как некоего рода, я бы сказал, попытка что-то критиковать, чтобы втереться в доверие. У критики есть скрытый умысел – не правда ли, как и у всего в жизни? В этом вовсе нет злого намерения. Она так же аффективна, как любое другое действие.

Адорно согласился с утверждением Гелена, что критику необходимо разбираться в соответствующем предмете. Не согласился он с противником в одном пункте: устранение неправильного явления само по себе сомнительно, если не называются его положительные стороны. В нынешней ситуации важно прежде всего поставить вопрос о рациональности институтов, то есть о том, выполняют ли они возложенную на них задачу. Адорно сказал:

Подобная критика институтов ради самого человека неизбежна, ведь, в конце концов, они – не что иное, как опредмечивание человеческих отношений. Институты не существуют ради самих себя, поэтому они сообразно своему назначению отсылают к человечеству, в котором, пусть непонятно и путанно, когда-то возникли.

В конце речи Адорно, по-видимому, намекал на способ, с помощью которого Гелен в книге «Первобытный человек и поздняя культура» пытался разъяснить себе и читателям, как в ранней истории возникло нормативное содержание обязательств (normative Verpflichtungsgehalt) самых первых институтов.

На четвереньках В этом сочинении Гелен размышлял совершенно иначе, чем это было принято до тех пор в философской традиции. В классических теориях общественного договора, развиваемых в эпоху Просвещения в XVII веке такими авторами, как Жан-Жак Руссо, Томас Гоббс или Джон Локк, государственный правопорядок возводился к добровольному соглашению рационально действующих индивидов. Ведь ни один человек в анархическом природном состоянии не мог быть уверен, что его в пору сомнений не ограбит или не убьет недоброжелательный сосед. Томас Гоббс (1588–1679), например, утверждает, что установление государственного порядка представляет собой заповедь разума:

Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиненных друг другу, и таким образом доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве,– такая общая власть может быть воздвигнута одним лишь путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое методом большинства голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю[97].

Гелен так же был сторонником идеи сильного государства. Конечно, он не разделял мнения, что нормативное содержание обязательств институтов изначально проистекало из свободного решения рационально мыслящих индивидов. Наоборот. В дискурсе Просвещения он видел начало, с его точки зрения, фатального процесса, которое в современную эпоху привело к критическому переосмыслению и подрыву устоев институтов22. Поэтому их непосредственные истоки следует искать в другом. Основываясь на большом количестве изученных работ по этнологии и ранней истории, Гелен разработал модель возникновения общественного строя, в котором основу прочности институтов образовывало не заключенное между индивидами или группами соглашение, а коллективное воспоминание о совместных переживаниях. Как сильно он был захвачен темой, доказывает письмо Вольфгангу Хариху от 3 августа 1954 года: Гелен был как раз полностью погружен в работу над своего рода историей первобытной культуры.

Всё наводнено магией, опасными животными, первыми следами самосознания, языком жестов, шаманами. Всё… чрезвычайно продуктивно; невообразимо, сколько всего можно получить. Господь Бог представляется в то время в образе зубра или мамонта, но разум обнаруживает свою скверную двойственность. Я получаю много удовольствия, мне самому хочется побегать на четвереньках23 (.)

Наконец он приходит к интересному тезису, что нормативное содержание обязательств институтов в ранней истории человечества берет начало не в договоренностях, достигнутых путем обсуждений, а в изобразительной имитации впечатляющих событий, которые выходят за рамки повседневности. По Гелену, отсутствие обусловленных инстинктами закономерностей поведения, характерное для человека, ведет к тому, что экстраординарные события и воспринимаемая ошеломительная информация вызывают выброс чувств, а не запускают определенную инстинктивную реакцию. Болезни и смертельные случаи, лунные затмения, необычные животные или растения, неожиданные происшествия, а так же поразительные и особенно необычайные результаты собственных действий могли привести к возникновению того, что Гелен назвал «ситуацией призыва» (Appellsituation). Невероятное и ошеломительное вызывает импульс к действию, «который как раз ввиду отсутствия врожденных движений приводит к затруднению, в свою очередь поднимающему его над границами сознания как потребность действовать»24. Простейшая форма, с помощью которой человек отвечает на такого рода импульс,– это имитация. «Когда взрослые учат ребенка произносить звуки,– пишет Гелен,– их состав для него обязателен»25.

Хабермас играет в прятки

Копирование впечатляющего, выбивающегося из ежедневной рутины события, например движений сильного или опасного животного, с помощью ритмического и приобретающего форму действия Гелен описывает как социально заразительное. Это значит, что оно вызывает у других членов группы потребность повторить поведение, которое они с оглядкой на других и производят. Индивиды предаются, например, социальному экстазу посредством группового танца, в котором они ощущают себя частью общности и пребывают в гармонии с ней. Они познают себя как единое целое, которое может напоминать о себе в едином акте действия и каждый раз воспроизводиться в ритуалах. Процесс сопровождается чувством привязанности к группе, носящим скрытый обязательный характер. В то же время любое подражающее действие повышает степень индивидуального самосознания. «Когда изображающий перенимает другую мимику, ему необходимо в акте изображения, например животного, различать себя самого, он в увеличенной степени переживает себя самого в противоположность тому, что он олицетворяет»26. Таким