Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Могли ли люди жить без власти? Наряду с официальной темой конференции «Поздний капитализм и индустриальное общество» 16-го Конгресса Немецкого социологического общества в апреле 1968 года, который проходил из-за огромного наплыва публики во Франкфуртском выставочном павильоне и в котором приняли участие около тысячи трехсот человек, казалось, ни один вопрос не интересует докладчиков и дискутантов больше, чем вопрос о возможности или невозможности жизни без руководителя и государства. «Если пройтись по темам докладов,– заметил Ральф Дарендорф, избранный в прошедшем году председателем Немецкого социологического общества,– то где-нибудь появится важная как для нашего времени, так и для нас, социологов, мысль об обществе с ограниченной, если не совсем упраздненной властью»1. Однако он сам склонялся к мнению, что общества без власти существовали «до сих пор лишь в фантазиях авторов-утопистов и этнологов»2. Замечание либерального социолога, что власть не только обладает репрессивной стороной, но и может быть продуктивна, вызвало возражение некоторых его коллег, которые на фоне всё громче звучащих студенческих протестных движений заигрывали с леворадикальными идеями. Один участник дискуссии заявил, что защита идеи свободы от власти служит в конечном итоге сохранению «в политической практике отношений, основанных на зависимости и насилии»3. Другой дискутант высказал мнение, что поборники анархического общества по сути ставят правильный вопрос: как можно разумным образом децентрализовать политическую власть в либеральных демократиях?4 Адорно подчеркнул большую, чем прежде, необходимость радикальной критики власти. Перед лицом «абсолютного ужаса», который был связан с властью в том числе в странах, понимающих себя как социалистические, например в ГДР, Советском Союзе или Китае, он не собирается отказываться от идеи, что «всё же объединение свободных индивидов когда-нибудь станет возможным»5. Демократия – для Адорно она была частичной реализацией философского идеала свободы в реальной жизни – «наиболее, насколько возможно, адекватная реализация Основного закона, Конституции, в конституционной действительности»6. Чтобы продвинуться в этом направлении дальше, требуется не дальнейшая концентрация политической власти, а наоборот – ее разумное ограничение. Вместо того чтобы стремиться к созданию более крупных централистических образований, которые и без того существовали в форме национального государства, необходимо разделить их на более мелкие единицы. «Это ни в коей мере не утопия,– обратился Адорно к слушателям лекции в зимнем семестре 1964/1965 года,– как, возможно, покажется вам на первый взгляд; и именно потому, что современная техника уже предоставляет возможности децентрализации, собственно говоря, она делает излишним объединение в иерархические огромные части»7. Представления Адорно о противодействии бюрократическим тенденциям с помощью уменьшения политических структур близки к идеям, высказываемым с конца XIX века в рамках анархистской критики государства и теперь подхваченным с огромным интересом новыми левыми.

Тонкое чутье на спонтанность После поражения анархистских формирований в борьбе с фашистскими войсками генерала Франко в испанской Гражданской войне (1936–1939) в первое время казалось, что идея анархического общества существенно утратила привлекательность. После того как были разоблачены преступления сталинского режима, советские войска подавили Венгерское восстание, а затем положили конец Пражской весне, то есть устремлениям к демократическим реформам в социалистическом братском государстве Чехословакия, и поиск альтернативы деформированному бюрократией социализму и пребывающим в идеологической косности коммунистическим партиям вновь стал актуален. Классические труды Маркса и Энгельса, Ленина, Троцкого и Сталина начали перечитывать, и помимо этого был открыт целый континент забытой теоретической литературы8. В этой связи подлинный ренессанс пережили поначалу тиражируемые преимущественно в самиздате анархистские сочинения Михаила Бакунина, Петра Кропоткина, Густава Ландауэра, Эриха Мюзама и Эммы Гольдман, в которых довольно рано прозвучали предостережения о репрессивных тенденциях в государственном социализме, чему противопоставлялся социализм с человеческим лицом9. В 1967 году издательство Suhrkamp-Verlag опубликовало немецкий перевод вводного курса Даниэля Герена «Анархизм. От теории к практике», который затем не раз переиздавался, а в выпуске №19 ежеквартального журнала Kursbuch[99] известные левые интеллектуалы дали ответ на вновь пробудившийся антиавторитарный дух в студенческом движении10. При всём этом преобладало скептическое отношение. Карл Маркус Михель сомневался в возможности перенести анархистский опыт на сложное, основанное на разделении труда общество без существенной потери эффективности, а Вольфганг Харих – соиздатель Ханс Магнус Энценсбергер через железный занавес попросил его написать статью – критиковал революционное нетерпение, из-за которого анархисты больше мешали действительному общественному перевороту, чем содействовали ему11. И хотя ориентирующиеся на марксизм коммунисты и анархисты преследовали одну и ту же конечную цель – общество, свободное от власти,– анархизм, как писал он Гелену в 1969 году, в итоге каждый раз терпел поражение, прежде всего потому что был склонен расходовать силы на второстепенных полях сражений классовой борьбы, к примеру «когда сжигал официальные документы, создавал антиавторитарные детские сады и совершал бессмысленные покушения с использованием бомб»12. Существенно более благожелательное отношение к решительной антиавторитарной линии рабочего движения проявил британский историк Эрик Хобсбаум. Опытный в делах революционной истории партийный коммунист признавал, что анархисты в прошлом часто «проявляли необыкновенно тонкое чутье на спонтанные элементы массовых движений»13. На его взгляд, поскольку большинство успешных революций начиналось скорее как «хеппенинги», чем спланированные акции, анархизм как «полезный элемент критики» мог бы к тому же преподать те или иные ценные уроки14. Через несколько лет в книге «Короткое лето анархии» Ханс Магнус Энценсбергер выразил свое почтение легендарному испанскому командиру анархистского народного ополчения Буэнавентуре Дуррути.

На социологическом конгрессе тоже ощущалось дыхание анархии. За несколько дней до его начала скандал вызвали поджоги в двух франкфуртских универмагах. Злоумышленники утверждали, что «протестовали против равнодушия общества кубийствам во Вьетнаме»15. Люди при этом не пострадали. На самом конгрессе группа молодых ученых заявила о поддержке «организованного Социалистическим союзом немецких студентов[100] сбора в пользу американских солдат-дезертиров» и призвала остальных участников последовать их примеру16. Порой события развивались очень бурно. Профессорам приходилось делить лучшие места в зале с нижестоящими в университетской иерархии ассистентами и студентами, которые впервые были допущены к пленарным заседаниям как равноправные участники дискуссии. Преподаватели высших учебных заведений, в прошлые десятилетия уверенные в своем авторитете благодаря должности, иногда во время дискуссий подвергались жестким нападкам и реагировали на них растерянно. Рассказывали, как один из преподавателей беспомощно пытался расположить к себе молодого оппонента с помощью кока-колы, «которую принес из буфета»17. Впечатленный участник конгресса вспоминал о происходившем как о полнейшем беспорядке: «кавардак с участием последователей социализма, завладевших микрофонами»18. Со своей стороны члены правления Немецкого социологического общества были настолько вымотаны неожиданно большим переполохом, что после конгресса подумывали в будущем совсем отказаться от подобного рода конференций19. Арнольд Гелен вообще не приехал. Он уже давно держался в стороне от социологических конгрессов. Мероприятие, знакомое ему с молодости как предсказуемая встреча авторитетных лиц, стало для него