Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

слишком демократичным, слишком крупным и слишком популярным. В результате избрания 1 ноября 1965 года Адорно председателем правления Немецкого социологического общества и фон Фридебурга его заместителем прежний баланс между тремя основными научными течениями сместился в сторону франкфуртцев. Тем более что наряду с Ренатой Майнтц, Кристианом фон Фербером, Хансом Бардтом, Хайнцем Клютом, Рене Кёнигом и Герхардом Вурцбахером теперь в правление входил и Юрген Хабермас20. Социология прошла стремительное развитие. Еще в 1953 году Макс Хоркхаймер заявлял: «Тут нет молодых кадров, потому что наука долгое время была лишена поддержки, а теперь ее невозможно поддержать, потому что в ней нет молодых кадров»21. К 1960 году вместе с доцентами и ассистентами насчитывалось около шестидесяти университетских социологов, а если добавить к этому ученых из внеуниверситетских учреждений, то в общей сложности было около ста пятидесяти представителей дисциплины. Благодаря введению университетского учебного направления внешняя значимость предмета явно выросла – социология превратилась из дополнительного или второстепенного предмета в главную специальность. С зимнего семестра 1963/1964 по зимний семестр 1970/1971, то есть в течение всего семи лет, число студентов по специальности «Социология» выросло втрое – с 1897 до 559322. Наконец в 1969 году социология даже получила в Билефельде собственный факультет. Теперь в шестидесяти университетах уже было пятьсот специалистов. Гелену, считавшему социологию дисциплиной с особенно высокими научными требованиями, такой массовый наплыв был неприятен. К тому же продвигаемые студентами и ассистентами демократические изменения в университете представлялись ему крайне отвратительными.

Гелен вошел в число тех тысячи пятисот преподавателей высших учебных заведений, которые в опубликованном 17 апреля 1968 года «Марбургском манифесте» выступили против требуемого студентами большего участия в университетских советах. Подписанты – около четверти всех немецких профессоров – опасались, что идея проведения реформ в высших школах будет смешана с идеей общественного переворота, «как задумывалось радикальными группами»23. Продвигаемый под двусмысленным названием «демократизация университетов» план, по их мнению, привел бы к ограничению свободы исследований и тем самым купадку науки.

Опасное представление Правда, такое выборочное участие в политике Гелена оставалось исключением. Что касается основного направления, в котором двигалось западногерманское общество, он больше не считал, что консервативная среда – к ней он причислял и себя – способна оказать существенное влияние на текущую ситуацию и обозримое будущее. После войны Гелен последовательно отказывался от участия в политических организациях24. Всё, что ему осталось,– попытаться соответствовать личной этике, которую в письме Армину Молеру он описывал так: «Существует лишь одна консервативная позиция с конкретными формами выражения, к примеру не писать в Spiegel, дистанцироваться от СМИ и т.д.; и всё это – не нацеливаясь на успех»25. Он всё больше ощущал себя в изоляции и работал над своей теорией в твердой уверенности, что вряд ли его поймут. Лекции и семинары Гелен использовал в первую очередь, чтобы опробовать некоторые остроумные выражения, которые позже можно было прочитать в его научных статьях26. Собственные же теории в ахенский период он не излагал. С одним исключением: когда его японский переводчик, тоже профессор, приехал с визитом в Германию, по его желанию Гелен провел единственную лекцию по антропологии. Вместо этого Гелен часто излагал на семинарах подходы коллег, которых абсолютно презирал, например Ральфа Дарендорфа. Он, как Гелен сообщил Хельмуту Шельски, не имеет «хорошей научной базы, он чистой воды оформитель абстрактных понятий без настоящих теоретических и профессиональных знаний, по сути, очковтиратель»27. Будущего директора London School of Economics (Лондонской школы экономики) Гелен считал «полнейшим идиотом»28. Время от времени студентов, выступавших на его семинарах, он прямо-таки выставлял дураками. Если они после этого не бросали занятий – хорошо, если нет – тем лучше. Иногда ученый выделял студентов, которые, по его мнению, возможно, что-то понимали. При этом в личном разговоре он мог быть участлив и относиться к собеседнику с большой чуткостью и тактом29. Лишь в особых случаях Гелен выдавал избранным студентам ключ от институтской библиотеки, которую обычно по-барски держал закрытой. Казалось, он воспринимал ее вместе с размещенным там книжным фондом, приобретенным всё же на государственные средства, личным прибежищем. К тому же здесь ученый хранил и большую часть книг из личной библиотеки30. Своеобразное поведение для того, кто призывал ставить личные интересы после интересов дела и всегда держался настолько безукоризненно, что со стороны производил впечатление человека, «который постоянно носит воображаемую офицерскую форму»31. Неудивительно, что неожиданно возникшей в высшей школе дискуссии по вопросу об отсутствии власти Гелен придавал меньше значения, чем Дарендорф. В конце концов, исполнение обязанностей и бесспорное повиновение были для него лучшим способом не потерять опору во всё более усложняющемся и вследствие этого всё более запутанном мире. Пока «иерархии получают одобрение как нечто само собой разумеющееся и эффективно работают», в этом Гелен был убежден, они «без сомнения, содействуют чувству внутреннего удовлетворения»32. Еще в 1974 году в обстоятельном телевизионном разговоре с журналистами Георгом Вольфом и Хельмутом Гумниором он утверждал: «Обществ, основанных на отсутствии власти, никогда не существовало». Позиция анархистов ему непонятна33. Представление о бесконфликтном обществе без власти, ставшее благодаря левым интеллектуалам привлекательным для молодежи, ученый находил опасным потому, что оно отрывает от действительности. К тому же он считал видных представителей этой идеи лицемерами. Гелен писал, что тот, кто требует уничтожить власть, тем самым прикрывает лишь собственное, еще не реализованное желание самому «поучаствовать в [применении] власти»34.

Интересная книга

К ученым и пропагандистам левого толка, которые пытались приумножить свое влияние, изображая свободные от принуждения и насилия утопии, Гелен, несомненно, относил и Юргена Хабермаса, снискавшего известность благодаря понятию «свободной от господства коммуникации». При этом речь шла, разумеется, не о некой политической программе, а о попытке вывести нормативные основы общества с точки зрения теории языка из самой структуры ориентированного на соглашение действия. Чтобы мы, люди, вообще могли договориться друг с другом, нам необходимо исходить из той точки зрения, что мы имеем дело с равными, разумными и искренними оппонентами, такова его главная идея. В самом акте речи имплицитно предполагается некая «идеальная речевая ситуация», в которой реализуется не власть и влияние, а лишь «своеобразное непринуждающее принуждение лучшего аргумента». Хабермас после первых возражений вскоре отошел от изначального представления, что в условиях выработанных им правил идеальной речевой ситуации суть заключается в появлении жизненного уклада, который на самом деле можно реализовать в действительности35. Правда, до недавнего времени это не мешало политическим противникам обвинять ученого, придерживавшегося уже тогда скорее умеренных левых взглядов, в политических фантазиях. Гелену тоже совсем не были близки работы чрезвычайно плодовитого коллеги. Как-то он спросил студента: «Вы понимаете Хабермаса?» Студент сперва не понял, что