Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Гелен занял противоположную позицию: он рекомендовал субъектам принять то, что, по его мнению, никак невозможно изменить. Доступный любому путь к достоинству – это «удовлетворять потребности институтов, одним словом, служба и долг»14. Позиция Гелена в конце 1960-х в высшей степени противоречила тому, чего добивалась бунтующая молодежь. Со стороны своих студентов, по его выражению, он столкнулся с полным непониманием15. Не без основания Гелен причислял Адорно к тем интеллектуалам, кто подготовил почву страшному для него духу протеста. Но, возможно, он не замечал того, какой размах в свое время приняли студенческие нападки против самого Адорно. Лидерам революционно настроенной части студенческого движения не нравилось, что такой очень уважаемый ими университетский преподаватель не вступает в их ряды, чтобы на практике произвести желанный переворот, и вместо этого ратует за «политически умеренное счастье критического мышления»16. Но Адорно крайне сомневался, что в тот период вообще существовало политическое средство против саморазрушительной динамики технического прогресса, движимого получением прибыли. Еще будет видно, как заявил он на Франкфуртском социологическом конгрессе, «победит ли в конце возрастающий в обществе инстинкт разрушения»17. А всего через несколько месяцев он неожиданно подвергся жестким нападкам студентов.Нежелательное сближение

В зимнем семестре 1968/1969 они заняли аудитории семинара по социологии и Института социальных исследований. Адорно вызвал полицию и, таким образом, сам стал мишенью протеста18. Когда в летнем семестре, через несколько месяцев после инцидента, в битком набитой аудитории, где собрались тысяча человек, он хотел продолжить курс лекцией на тему «Введение в диалектическое мышление», дело дошло до столкновения. Предполагалось, что цикл лекций будет посвящен соотношению теорий общества и политической практики. Однако уже в ходе одного из первых занятий, 22 апреля 1969 года, выступление Адорно грубо прервали. Двое крупных мужчин из активной части Социалистического союза немецких студентов подошли к кафедре и потребовали от него извинений за то, что настаивал покинуть здание и вызвал полицию, а так же за поданную в этой связи в суд жалобу на Юргена Краля. Кто-то написал на доске: «Кто в руки Адорно власть отдает, тот при капитализме всю жизнь проживет!»[105] Адорно предложил: он дает присутствующим пять минут, пусть решат, будут они слушать его лекцию или нет. Едва он это сказал, как его окружили три студентки, осыпали лепестками роз и тюльпанов, обнажили грудь и попытались смутить профессора эротическими движениями. Совершенно растерявшийся Адорно старался, защищаясь портфелем, держать на расстоянии пристающих к нему девушек. Наконец он схватил шляпу и пальто и выбежал из аудитории. Этот инцидент оставил тяжелый след на душевном состоянии Адорно. Герберту Маркузе он писал: «Опасность перехода студенческого движения в фашизм я воспринимаю с более тяжелым чувством, чем ты»19. Он признался, что находится в некоторой «фазе крайней депрессии», и в последнем письме Маркузе от 26 июля писал о себе как «о сильно потрепанном Тедди»20. Тогда Адорно угнетало, что суд присяжных пригласил его выступить в качестве свидетеля против Краля, который принадлежал к числу самых одаренных студентов и к тому же был его аспирантом. При объявлении экзаменов по социологии «основная группа юристов» пригрозила тонко чувствующему теоретику, что прикажет стрелять, и это напугало его настолько сильно, что некоторое время он всерьез опасался за свою жизнь21. Через несколько недель Адорно предпринял вторую попытку продолжить начатую лекцию. Когда ему вновь помешали, он прервал занятие, но затем всё же провел основной семинар по философии на тему диалектики субъекта и объекта. Адорно был глубоко разочарован и переутомлен. Он чувствовал психическое истощение и должен был примириться с чрезвычайно болезненным для него окончанием «романа» с аудиторией22, что отразилось на состоянии его здоровья.

От чудовища к молочной корове

Можно предположить, что Гелен, будь он свидетелем сцен, которые пережил Адорно, отреагировал бы на них с ужасом. Но тогда на философском факультете Рейнско-Вестфальского технического университета Ахена о беспорядках в том виде, в каком их можно было наблюдать в центрах протестов, еще слышно не было. Лишь через некоторое время дух 1968-го достиг провинции. Когда в 1971 году Гелен принимал премию Конрада Аденауэра, его шокировали исполненные ненависти лица студенток, на которых он взглянул во время награждения23. Очевидно, такие случаи служили для него подтверждением того, о чем он догадывался уже давно: дух критики, охвативший университеты, СМИ и политику, в результате не приведет к большей гуманности, а даст волю агрессивной стороне человеческой натуры. Как существо, поведение которого не определяется инстинктами и которое наделено энергией возбуждений, человек скрывает в себе потенциал подвергнуть опасности сородичей и себя самого, способный реализоваться в любой момент. Если человек потеряет безопасность, которую обеспечивают институты, наружу грозит вырваться скрытая разрушительная сила. Важнейшим институтом для Гелена было государство, уполномоченное сдерживать представителей разных общественных интересов таким образом, чтобы общество не распалось, а процветало. Он был последователен в своей позиции, поэтому в изданной в 1969 году последней книге «Мораль и гипермораль», написанной под чрезвычайно сильным впечатлением от студенческих волнений, ученый отвел «этосу» (истоку морали) государства особую роль. По сути, он обосновывал в ней, что моральное поведение не объясняется одним-единственным принципом, а основывается на разных импульсах и мотивах поступков, каждый из которых претендует на то, чтобы иметь силу последней инстанции24. На понятие гиперморали – изобретенный им неологизм – Гелена вдохновило название работы Рихарда Николауса Куденхове-Калерги «Этика и гиперэтика» (1922)25. В своей книге Гелен различает четыре разных формы этоса: принцип взаимности; управляемые инстинктами регуляции, например набор стимулов для проявления родительского поведения; относящаяся к семье мораль, которую можно распространить на других людей, включая так же большие группы; институциональный этос. Среди них, как уже упоминалось, исключительную роль Гелен отводил государству. Скрытое напряжение между публичной государственной и частной семейной моралью существует с тех пор, как первые институты политической власти начали изменять общества, организованные прежде преимущественно по принципу родства. Тот, кто служит государству, должен заботиться о внутренней и внешней безопасности и с этой целью применять средства насилия. Семья же, напротив, требует от индивидов «миролюбия, заботы и ответственности друг за друга»26. Человек выполняет одновременно различные социальные функции. Женщина-полицейский, возможно, в то же время мать, а так же принадлежит определенной конфессии и политически активна. С этим связаны различные ролевые ожидания, которые не всегда совместимы и в крайнем случае могут даже исключать друг друга. Подсознательно всегда имеющиеся напряженные отношения между различными требованиями, которые предъявляют государство, профессиональная деятельность или личные близкие отношения, могут привести к происходящим внутри индивида конфликтам лояльности, которые поддаются с трудом или вообще не поддаются разрешению. Не имеет значения, какое решение человек примет: в любом случае он должен