Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

придерживался невысокого мнения о рок-музыке и джазе, было известно не только знатокам его работ по теории музыки. Во время неформальной части конференции, проводимой в 1967 году Учебным фондом немецкого народа и приуроченной к выходу несколькими месяцами раньше «Негативной диалектики», в местном винном баре небольшой группе из Социалистического союза немецких студентов пришла в голову идея помучить профессора, обладающего тонким музыкальным слухом, с помощью музыкального автомата. Они беспрерывно ставили песни Beatles и Rolling Stones, например «Hey Jude» и «Ruby Tuesday». Но такого рода шуточками Адорно трудно было смутить. «Философ,– вспоминал один из участников акции,– невозмутимо предавался вину и миниатюрной подруге»2. Сначала Адорно полагал, что наиболее критически настроенная часть движения – включая лидеров, которые в основном посещали его семинары во Франкфурте,– в существенных вопросах была на его стороне. И действительно, в первые месяцы 1968 года, до и после Франкфуртского социологического конгресса, он, казалось, пользовался невиданной до тех пор популярностью какуниверситетский преподаватель и общественный деятель. Когда 11 апреля разнорабочий Йозеф Бахман совершил покушение на авторитетного лидера левых студентов Руди Дучке, Адорно подписал обращение, опубликованное в еженедельной газете Die Zeit, с требованием провести расследование общественных причин нападения, и в частности роли прессы издательства Springer3. Еще в мае он был одним из главных докладчиков мероприятия, направленного против закона о чрезвычайном положении4. Как социолог, посвятивший себя критике общества, во второй половине 1960-х он, вероятно, чувствовал себя как рыба в воде. Если вначале социология была областью, способной увлечь лишь ограниченный круг лиц, то входе простимулированного государством образовательного бума и в свете начавшихся тогда в ведомствах дебатов по планированию и проведению реформ она привлекала всё больше студентов, которые – совершенно в духе Адорно – были заинтересованы в оспаривании и освобождающем преодолении статуса-кво. Вскоре широкая общественность воспринимала социологию, специальные термины которой всё больше проникали в публичный дискурс, как выражение связанного с левыми духа времени5. Адорно всё это в полной мере устраивало. В конце концов, они с Хоркхаймером вернулись в Германию, чтобы вновь обнажить похороненные под руинами войны корни Просвещения.

Но Адорно с трудом принимал яростные формы акций, в которых студенты теперь выражали свой протест. Вместо критики неправильных явлений в политической практике они ставили под сомнение теорию – недостаточно, на их взгляд, практичную – и препятствовали рациональному академическому разговору, которому Адорно придавал большое значение.

Страшный опыт

Такое поведение было глубоко неприятно Адорно. Оно не только шло вразрез с идеальным образом академического дискурса, как он его представлял, но и перечеркивало наработанный к этому времени положительный опыт диалога со студентами. Протестные события стоили Адорно большого нервного напряжения, и, несмотря на исследовательский семестр[104], в своем текущем проекте по эстетике он продвинулся далеко не так, как бы хотел. 15 января 1969 года в ответ на новогодние поздравления Адорно писал Гелену, что он тратит «из-за всех этих студенческих историй ужасно много времени, которое мог бы посвятить работе»6. Вскоре представитель Франкфуртской школы и сам стал мишенью студенческих акций, которые его лично глубоко оскорбили. Во время летнего семестра в переполненной аудитории он читал лекции по введению в социологию. Узнав, что левые студенты помешали провести занятие германисту Мартину Штерну, которого Адорно невысоко ценил из-за его литературоведческих взглядов, на последнем занятии он призвал аудиторию впредь воздержаться от подобных выходок7. Адорно полагал, «что метод, когда университетскому преподавателю не дают возможности беспрепятственно представить свои научные теории и свободно выразить мысли, несовместим со свободой от репрессий, совершеннолетием и автономией»8. Но многие студенты воспринимали это иначе. Еще раньше стратегия внепарламентской оппозиции по провокации господствующих институтов напоминало Юргену Хабермасу акционистские методы раннего фашизма в Италии. На его взгляд, задействованный таким образом социально-психологический потенциал в высшей степени амбивалентен, поскольку он может быть направлен как в левое, так и правое русло, ведь удовлетворение достигается не за счет реализации определенной политической цели, а за счет действия ради него самого9. Его предупреждения о «заигрывании с террором»10, прозвучавшие на Ганноверском конгрессе «Высшая школа и демократия» в июне 1967 года, были встречены у левых товарищей с неодобрением. Поддержав поздние критические высказывания Хабермаса, в рядах до сих пор благосклонной аудитории Адорно отчетливо услышал недовольный шепот. Его тяжело ранила агрессивность, с которой ученого через какое-то время встретили некоторые студенты. Коллеге Якобу Таубесу он сообщил, что «получил страшнейший опыт»11.

Гелен лишь получил очередное подтверждение своему постоянно высказываемому опасению, что оспаривание традиционных институтов приводит к высвобождению сдерживаемой агрессии. Этот неприкрытый страх перед хаосом объяснял дикость— но так же и ожесточение, – которые, по-видимому, приводили в смятение обычно сдержанного и рассудительного ученого. И именно социология, наука, которую Гелен считал среди всех наиболее способной принести полезное знание для управления государством, казалась теперь источником разыгрывающегося на его глазах протеста. Адорно, напротив, был убежден, что бунт студенческой молодежи – при всех тех опасениях, которые ему внушали тоталитарные тенденции левого движения, – имеет законные основания. Свержение управляемого мира в обозримом будущем он считал нереализуемым, но всё же как минимум желательным.

Вопрос о лучшей жизни

Из личного общения Адорно давно знал, что Гелен занимается вопросами этики в современном, основанном на разделении труда и высокотехнологичном обществе, и относился к его изысканиям поначалу с интересом или как минимум с любопытством. В конечном счете они оба исходили из того, что нравственные поступки совершаются в условиях, при которых индивиды встроены в сложные отношения господства, чья сущность индивидами едва ли сознается. Что касается понимания проблематики, в июле 1962 года в лекции по философской терминологии Адорно обозначил: он полностью согласен с Арнольдом Геленом в том, что «значительные различия связаны с духовной историей»12.

Но как обстояло дело с областью применения таких понятий, как «вина», «невиновность» и «автономность», если индивиды ощущали себя во власти неодолимых обстоятельств, которые они сами напрямую неспособны были изменить? Насколько в таком случае можно говорить об индивидуальной ответственности и целесообразно ли вообще задаваться старым вопросом о лучшей жизни в такой форме? Существует ли в условиях будто систематически производимого при капитализме отчуждения нечто вроде правильной жизни в неправильной? В вышедшем несколькими годами ранее сборнике острокритических размышлений «Minima moralia» Адорно ответил на этот вопрос отрицательно13. На его взгляд, с возможностями индивидуального развития в капиталистическом индустриальном обществе, ориентированном на потребности стандартизированных масс, дело обстояло плохо. Разумеется, это не повод примириться с плохими условиями или бездумно согласиться с ними. По крайней мере, не следует лишать само мышление перспективы принципиального улучшения условий. Именно в темные времена необходимо зажечь огонь Просвещения и заняться напряженным, но движимым надеждой делом критики.