Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

образом, в ключевые периоды счастья или беды, таинственные моменты или во время познания природы, например доисторической охоты на диких животных, возникают ярко выраженные, характерные и постоянно повторяющиеся процессы. Вокруг воспроизводимых в ритуалах культов сложились знаковые системы, воплотившиеся в дальнейшем в скульптурных изображениях или живописи. Процесс, описанный Геленом как возникновение первых институтов, возможно, представляет собой основанный на умозрительных рассуждениях мыслительный конструкт, но он отнюдь не «непонятный и путаный», как указал Адорно, а убедительно выстроенный процесс, чью внутреннюю логику можно рационально понять. Хабермас, так же как и антрополог, которым он в юности восхищался, почти через двадцать пять лет не возводил изначальное нормативное содержание обязательств институтов к рациональному расчету в соглашении индивидов, что до сих пор практикуется в либеральных теориях общественного договора, а использовал последовательный социологический подход. Во втором томе своего главного труда «Теория коммуникативного действия» ученик Адорно, давно ставший новым главным философом ФРГ, в свою очередь старался раскрыть архаичную сущность «морального авторитета общественных норм»27. При этом он опирался не на книгу Гелена «Первобытный человек и поздняя культура», на которую четверть века назад написал рецензию для FAZ, оценив, несмотря на всю критику, какумную, оригинальную и точную28, а на труды французского социолога Эмиля Дюркгейма, в идеологическом отношении существенно более безобидного в сравнении с Геленом. Еще в 1912 году в книге «Элементарные формы религиозной жизни» Дюркгейм объяснил возникновение и значение норм, и объяснения его чрезвычайно близки к подходу Гелена. Скрывался ли за этим политический расчет? Собирался ли Хабермас скрыть влияние, которое оказал на его ход мыслей уже к тому времени умерший консервативный мыслитель, с помощью отсылки к Дюркгейму? Издатель полного собрания сочинений Гелена, постепенно публикуемых с конца 1970-х годов, наводит на эту мысль. Карл-Зигберт Реберг писал: «Это была возможность не упоминать имя Гелена – ему даже не требовалось его называть – и с полным правом ссылаться на Дюркгейма, но при этом использовать разработанное именно Геленом обоснование институтов в рассмотрении проблемы того, как в принципе возможна их значимость (Geltung)»29.Возможность свободы

Вернемся к телепередаче. В ответ на подчеркиваемую Адорно связь духа с понятием рациональности Гелен сделал оговорку: «Но существует же долг верности в нерациональным ценностям. Здесь разговор между нами, конечно, будет труден». Тут в беседу снова включился ведущий фон Кубе: «Прежде всего, это трудно будет обосновать». Гелен возразил: «Разумеется, поэтому я и использовал слово „внерациональный“». На это Адорно заметил: «Я вовсе не отношусь к этическим рационалистам, но хотел бы предложить, что мы этот пункт, который представляет чисто философское… что мы его рассматривать не будем». Когда ведущий заметил, что недовольство определенными состояниями институтов, отвращение к определенным видам принуждения выражается не только в виде обоснованной критики, но и в форме протеста, Гелен признался, что он невысокого мнения об эмоциональном протесте:

Это совсем не просто и совсем не само собой разумеется, что человек зависит от непосредственного чувства и представления – in dubio[98] он получает их из прессы, – и поэтому напрашивается серьезный вопрос: как мне избежать непосредственного вмешательства моего собственного образа мыслей? Этим вопросом не задавались те, кто так эмоционально критикует институты, поскольку чувствуют себя некомфортно.

На замечание Адорно, что ему нетрудно будет доказать, что вся истории философии – это история критики и дух в основном двигается в среде критики, Гелен возразил: «Я бы сказал, одна из сторон духа; другая сторона живет в среде познания, а третья в среде наглядного представления, не так ли?» Адорно ответил: «Да, но одно неотделимо от другого». Гелен смотрел на это иначе: «Вовсе нет. Ведь ваш тезис означает, что тот, кто не критикует, не имеет духа, и это именно то обстоятельство, на которое я бы не хотел закрывать глаза». В свою очередь Адорно высказался, что именно в ситуации с Германией вопрос критики институтов имеет две стороны. Свою мысль он пояснил так:

Кажется, что в определенном смысле у нас важно как защищать институциональные факторы, так и критиковать их. Например, Конституция. В Германии так сложилось, и это, пожалуй, нечто характерное, действующее здесь в стране, что институты всюду, где они служат защите свободы, не пользуются особой популярностью. И у нас преобладает тенденция щипать институты в тех местах, надгрызать их в тех местах, где они, собственно говоря, стремятся действительно защитить свободу людей.

Арнольд Гелен: «Вы имеете в виду конституционные права?» Теодор Адорно:

Я имею в виду конституционные права, я имею в виду Основной закон. Я имею в виду все те явления, в которых права индивида имеют первостепенное значение по отношению к остальному, и у нас им грозит опасность уйти на второй план. По крайней мере, только из этого уже, пожалуй, следует, что отношение свободы и института диалектично. Это означает, что тому, кто печется о свободе, следует так же думать об условиях и возможностях свободы, а так же об условности и спорности институтов.

После завершения словесного поединка с Адорно перед большой телевизионной публикой принципиальное скептическое отношение Гелена к критическому оспариванию институтов, особенно если оно исходило от левого интеллектуала, пожалуй, усилилось. Не оставалось никаких сомнений, что из-за шокирующего впечатления от студенческих протестов Гелен теперь еще больше укрепился во враждебном отношении как к понятию критики, так и к понятию Просвещения. Она подготавливала формулировки, которые, подобно речам о бесчеловечности власти, хоть и обладали наступательным потенциалом, тем не менее не могли развить конструктивной силы. Иногда он даже называл критику низшей ступенью агрессии30. Гелен опасался, что высказываемая интеллектуалами и распространяемая СМИ критика общества может сильно навредить и без того хрупкому укладу Боннской республики. Больше всего ему бы хотелось, чтобы интеллектуалы совсем покончили со своей «субъективной критикой политики»31. Вообще, иметь личное мнение, как однажды он высказался в споре, «это порок, ведь с помощью него определенные круги легитимируют распад институтов, чтобы превратить общество в толпу рантье»32. Как бы убедительна ни была его позиция, последовательностью она не отличалась, поскольку критик – кем был и Гелен,– обращающийся с призывом принести в жертву критическое мышление, представлял наилучший пример высказывания, в котором говорящий вступал в противоречие со значением им сказанного. Хабермас использовал для этого определение философа Карла-Отто Апеля «перформативное противоречие». Именно Адорно в ходе телевизионной философской дуэли напомнил, что не подвергающаяся сомнению естественность институтов исчезает, когда начинают дискутировать о нихи их оправдании. И они оба, Гелен и Адорно, вряд ли могут избежать этой темы. Рассудительный интерпретатор Гелен немного позже возразил: «Того, кто порицает рефлексию, можно уличить в ней уже тогда, когда он полемизирует против нее»33.

12. Споры вокруг анархии

Правильный