Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

из энтузиазма намерен реализовать ощущение свободы и великого предназначения человека, кто, устремляясь к чудовищному освобождению, намерен воплотить это своей жизнью, кто чувствует, как в помыслах об этом сердце его бьется чаще, тот, согласно загадочному року, новатор гильотины17.

Он опасался, что, если в соответствии с идеализмом дать волю определенным характерам, голубой цветок романтизма окажется частью дьявольской ботаники, чье «место рядом с эшафотом и газовыми камерами»18. Развернувшееся при национал-социалистах насилие – так, пожалуй, можно интерпретировать его высказывание – было результатом не избытка, а дефицита институционального порядка. Свободу, понимаемую в позитивном значении, Гелен вообще мог представить лишь в связи с отчуждением. Ее можно узнать, лишь когда человек развивает дистанцированное отношение к тому, что под влиянием медиа «случайно откладывается в голове и сердце»19. На его взгляд, институты предлагают человеку возможность включиться в конкретные социальные взаимосвязи и в то же время освобождают его от переработки, упорядочения и оценки беспрерывно обрушивающихся на него впечатлений. Лишь тот, кому не нужно постоянно принимать решения по любому поводу, может развить свои способности в определенной области до некоторого уровня. В таком понимании институты создают лишь предпосылки для любого успеха в творческой сфере. К удивлению ведущего, в этом пункте Адорно согласился с Геленом: «Без сомнения, свобода предполагает этот момент. В этом я с вами хотел бы полностью согласиться. Гегель тоже говорит о свободе по отношению к объекту именно в этом смысле, что в известной степени отчуждаешься от собственной случайности». Когда фон Кубе попросил Гелена проиллюстрировать на конкретном примере, как институты помогают высвободить креативную энергию людей, тот привел в пример вузы. На протяжении столетий те освобождают трудящихся в них ученых, чтобы они могли заниматься высокоспециализированной трудоемкой исследовательской деятельностью. Без этого исключительно сложное сооружение наук не было бы воздвигнуто и достигнутых с его помощью успехов в научном познании вообще невозможно было бы добиться. «Если бы всякий раз нам приходилось самостоятельно осваивать азы жизненных потребностей, было бы не так уж много свободы в нашей жизни, не правда ли».

Конец семьи При этом так же, как и Адорно, он не питал иллюзий по поводу репрессивной стороны, принудительного характера многих институтов. Однако он склонен был подчеркнуто одобрять эту жесткость как якобы необходимую. Когда в институты люди включаются сознательно, их по меньшей мере «сжигают и потребляют собственные создания, а не дикая природа, какживотных»20.

На возражение его тогдашнего сотрудника Реберга, что эти устрашающие слова, возможно, могли бы впечатлить как описание господствующих порядков, однако, наоборот, представляют собой циничный призыв к действию или, точнее, ктерпимости, Гелен совершенно невозмутимо привел в пример «жен и домохозяек: здесь даже существуют эмпирические доказательства, как люди сгорают в институте»21. В то время замужним женщинам в ФРГ не разрешалось заниматься профессиональной деятельностью без согласия супруга. Лишь с 1962 года они получили право завести собственный банковский счет, и лишь в 1977 году в параграфе 1356 Гражданского кодекса появилось следующее предложение: «Оба супруга имеют право заниматься профессиональной деятельностью».

Любопытно, что именно институт буржуазной семьи, оценку которому давал Адорно еще в 1951 году в знаменитом сборнике острокритических очерков «Minima moralia», служит условием критического мышления. Распад классической формы семьи в ходе капиталистической модернизации он описывал – в этом его описание не сильно отличалось от того, о чем говорил Гелен,– как существенное повреждение когда-то достигнутого гуманного уровня: «В то время как система продолжает существовать, вместе с семьей исчез не только наиболее действенный агент буржуазии, но исчезло и сопротивление, которое пусть и подавляло индивида, всё же делало его сильнее, а то и вообще порождало. Конец семьи парализует силы противодействия»[95]. Нетипичный пассаж для Адорно, поскольку, как правило, он подчеркивал не освобождающее действие, а репрессивную сторону институтов. В случае Гелена дело обстояло с точностью до наоборот. Можно сказать, что позиции философов были зеркальны: Адорно и Гелен наглядно показывали друг другу именно то, что собеседник не видит, не хочет видеть или по меньшей мере считает недостойным внимания. В телепередаче Адорно убедительно подчеркивал, что речь идет об очень неоднозначном явлении. Ведь освободительная функция институтов всегда сопровождается тенденцией войти в конфликт с образованным с их помощью свободным сознанием. По этому пункту у Гелена не было возражений, и он продолжил дебаты другой мыслью. Существуют институты совершенно различного рода, в которых востребована немного другая моральная и духовная сторона людей. «Мораль в браке иная, чем в городском совете, и в свою очередь последняя отличается от морали в заводском цехе». Не оспаривая это по сути, Адорно лишь предостерег ставить совершенно разные социальные формы фактически на одну и ту же ступень лишь на основании их логической равноправности. Вес этих институтов абсолютно различен. В самом широком смысле институты экономики оказывают на нашу жизнь несравненно более сильное и существенное влияние, чем, например, членство в каком-нибудь спортивном союзе. Вопрос свободы действительно выкристаллизовывается лишь в отношении индивида к влиятельнейшим институтам. Гелен был единодушен с Адорно в том, что «современное общество порождает одновременно как огромную значимость институтов, так и потребность в критике и свободное сознание». Тем не менее очень многие нуждаются в институтах. «Для многих наших сограждан, которым было бы трудно самостоятельно решать жизненные проблемы, они образуют остов, на котором те могут стоять, и эту практически гуманитарную сторону я бы не хотел совсем выносить за скобки». В отношении критики существуют разные варианты. Гелен согласен с объективной критикой, которую можно высказать любому хорошо знакомому институту. На возражение ведущего, что в случае института интересует лишь то, функционирует ли он, Адорно дополнил: «Выполняет ли он функцию, которая заложена в его идее, или же он функционирует лишь в интересах отсрочить собственный конец и сохранить существование. Это разные вещи».

На совести института

По определению, продолжил Адорно свою мысль, институты направлены на порождение совершеннолетнего человечества. Он вовсе не собирается спорить с тем, что бесчисленное множество людей нуждаются в них по причине авторитарного устройства их характера, существование которого доказано им в книге «Исследование авторитарной личности». Гелен не согласился с понятием авторитарного характера. Ведь речь идет о совершенно прекрасных, милых и добрых людях. Приведя в пример студента, вьющего гнездышко в раннем браке, он дал Адорно основание для ответной реплики: тем, кто рано вступает в брак, и их детям, если семья позже распадается, приходится за это дорого заплатить. Здесь франкфуртец показал более реалистичный взгляд на действительность, чем приверженный старым идеалам консерватор. Смысл институтов, по мысли Адорно, состоит теперь именно в том, чтобы управлять положением вещей и больше не допускать господство