100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак

вирусам на воле. Ограждает от всех заразу. Закрыл поплотнее дверь. И все болезни в одном месте, в сборе. Получится – уймутся. Нет, их не выпустят на волю. Будут сидеть за дверью. Да, взаперти с их обладателями. Жертвы есть – тут не поспоришь. Если только заразился в корпусе неподалеку. Часто из окна там видно море. Если прихватило сильно – в изолятор общий. Там даже шлюзы есть, заборы. Но жизнь сложнее устроена, чем о ней думают взрослые. Преодолеть легко любую изоляцию тем, кому нужно. Болезнь распространяется легко и там, где никто не болен.

Зараза

После родительского «тлетворного влияния» вторым по вредоносности источником бед было море. Да, именно оно. Каким бы плюсом, бонусом, стимулом оно ни было, желание в нем искупаться часто оборачивалось не самыми приятными последствиями. Сначала оно долго слишком холодное, и в нем купаться нельзя. Потом оно становится в момент таким теплым, что, по-хорошему, в нем опять нельзя купаться, так как в нем начинает размножаться все что ни попадя. Зараза – следствие ветхой инфраструктуры мест плотного расселения людей: где старые очистные, а где попросту их отсутствие. В Артеке они тоже были не молоды. Еще со времен посещения Юрием Гагариным лагеря все помнят, что страстную любовь к рыбалке космонавт утолял над концом трубы[13], выходящей прямо в море на расстоянии трехсот метров от кромки воды.

В рамках масштабной реконструкции Артека мы обновили и свои очистные сооружения. Трубу, или то, что от нее осталось, заменили. Да и внутри навели порядок. Но отходы своей жизнедеятельности в море спускали, к сожалению, не только мы, и потому, когда преодолевалась граница в двадцать пять градусов, в воде можно было найти все, вплоть до холеры. Детей в желании искупаться не остановить. Так мы познакомились с крымской системой здравоохранения. Мне говорили, что там страшно. Но насколько – я смог понять только тогда, когда что-то подцепила моя племянница, приехавшая в лагерь. Представить это было невозможно.

Здание с решетками, вход со двора через деревянный покосившийся предбанник без двери. Обшарпанные стены. Отсутствие горячей воды. Мало света. И эти всем известные металлические кровати с провисшими до дощатого пола пружинами создавали уникальный вид мест, не столь отдаленных от цивилизации. В здании можно без подготовки снимать фильмы о моем детстве, уточняя лишь, для кого это учреждение: для заболевших или провинившихся. Подойдет для всех. Из благ, по блату, – два таза. По правую и левую руку от больной. И одноместное размещение в комнате то ли на четверых, то ли на шестерых. От стыда, горя и безнадеги хочется провалиться. Помогло тяжелое состояние ребенка. Сил выразить то, что я чувствовал, просто не было.

Я показал картинки в правительстве с комментарием, что там больше деваться некуда. Не знаю, повлияло ли. Но больницу привели в порядок. Как и многое другое вокруг. Создавая давление на инфраструктуру, требуя лучшего отношения, современного качества, можно улучшить жизнь, менять ее. С трудом. Но результат того стоит. Сам делая, требовать изменений вокруг и добиваться их. Со временем начинаешь замечать изменения. Как эпидемия, вирус, инфекция – твои усилия распространяются. Главное, чтобы «как». Негодное распространяется куда легче и без особого труда.

Границы

Другие

Можно ли заставить возненавидеть то, что нравится? Близко. Кажется своим, родным. Все может разонравиться. Медленно. Постепенно. Нравилось, нравилось и перестало нравиться. Но само. Без нажима. Без принуждения и обязательств. В один миг по указанию не может близкое стать другим. Сказанному верится с трудом, если так случается. Простота принятия сложность многократно преумножает. Доверие разрушает. Оно как цемент. Без него все кажется отдельным, из кусочков сложенным. Каждый медленнее действует, взвешивает, решает. Наступить или же не надо. Страшно. Опоры нет. Уверенность теряет.

Мы приехали к людям, которые только что поменяли страну. Нет, не эмигрировали. Не оказались одни среди чужих. Вместе с местом проживания поменяли прописку. Инфраструктура не поспевала за решениями. Телевидение, радио. Вывески на дорогах. Желто-синее все, от металлических оград до бордюров еще долго об этом напоминало. А часто по привычке переходящие на суржик жители в сердцах выражали себя, потому что так им было проще и естественнее. Глядя из сегодня туда, думаешь: если бы можно было все взять и отменить… будто черновик. Открыли глаза и с облегчением выдохнули, чтобы что?

В каждом времени и каждом человеческом построении можно найти плохое. Самая счастливая для проживания страна оставляет кого-то несчастным. Но жизнь человека чуть больше всех, даже самых больших, условностей. Родина – это не просто сочетание букв. Это внутри. Необъяснимо. Сформулировав, упростишь, обесценишь. Мы приняли друг друга со своим прошлым, не оценивая его и не уличая. Мы не требовали мгновенной присяги. Мы работали вместе с теми, чьи родственники, родители, дети жили и живут до сих пор в другой стране, создавая лучшее здесь. Артек дал и нам шанс на мир. Внутри себя и вокруг. Мы не требовали революций, и он это воспринял. Несмотря ни на что, мы доверяли друг другу. Верили и делали так, чтобы мир был лучше. Поэтому у нас что-то получилось. Это так просто сказать и сложно сделать. Не ненавидеть, а любить. Других, не таких, как ты. Не требуя стать похожим, таким же. Не заставляя и не принуждая.

Музыка

Мне казалось, я люблю джаз. Оказывается, музыку. Просто, в силу своей демократичности, он стал простым входом в этот мир. Раз в неделю нужно. Нет, хочется. Сначала хочется, потом нужно, и, если потерпеть, с тобой надолго, если не навсегда. Так со всем, когда выбор правильный. Знать бы в самом начале. Не обмануться, не купиться на ненужное. Оказавшись сегодня на очередном концерте, понимаешь, что если музыка настоящая, то обознаться невозможно. Начался концерт в Москве с пары джазовых аранжировок эстонского композитора. Исполнители не скрывали дружбы с ним и совместного творчества на дистанции больше тридцати последних лет, которая по причине силы искусства не прервалась и сегодня.

Один мой коллега, партнер, друг родом из Петербурга живет сейчас в Эстонии. Он и тогда, в четырнадцатом, имел эстонский паспорт. И по этому поводу неоднократно проезжались разные СМИ. Еще он сплавлялся по какой-то там реке на надувных женщинах и был многократно запечатлен на фотографиях и видео, в социальных сетках распространенных. А еще я его собирался уволить ровно с того момента, как нанял на работу. Нет, не из-за