100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак

поведения. Писаные нормы, как везде. Они понятные, разумные. Им все следуют. Но бывают исключения. Нечастые и не очень значимые. Именно потому обычно достаточно разъяснений, чтобы разрешить возникшее непонимание. Конфликты редки. Их почти нет. В основном их инициаторы – родители. Причина: отдаление, нахождение в неведении и оттого гипертрофированное ощущение ответственности. За кажущуюся несправедливость. Настороженное ко всему отношение. Понятное состояние. Невозможность самому ничего сделать увеличивает голосовое давление. Так ведут себя почти все. Есть то, что не вмещается в слов оформление. Драка – чести юной проявление. Нет, не разбой. Скорее сатисфакция, дуэль.

Для Артека это было редким явлением, чтобы кто-то открыто дрался. Так, по мелочи. Потолкались и примирились. Разошлись по интересам и причину ссор забыли. Были не разлей вода, потом повздорили, к вечеру того же дня снова помирились. Тот случай стал исключением. Синяки уже врачи лечили. Мне рассказали. Мамы, папы – все включились. С участниками говорили. Формально примирились. Договорились, что это нарушение правил. Если повторится, то зачинщики лагерь покинут. Мы, глупые, не разобрались в причинах. Про них нет в правилах упоминания. Что значит быть мужчиной – словами сложно описать. Да и зачем? Каждый знает про себя сам. Нам это кажется. Ночь прошла. День наступил. Та же картина.

Он сам сказал, что это он. «Он с ней нечестно поступил. Я должен был. Я знал, что будет. Что Артек покину». На лице обидчика очередной фингал. Последний тут же маме написал. С утра трезвонит телефон: вожатый, начальник лагеря. Теперь и мой черед настал. Я трубку взял. Послушал, помолчал. Я разобраться обещал. Но ей я правды не сказал про подлость сына. Заступник вещи все собрал. Прощаясь, он всем рассказал, что честь девчонки защищал. Обидчик ей специально досаждал. Знал, что провоцировал. Это был чуть ли не единственный случай, когда из лагеря пришлось отчислить. Приказ я подписал. По правилам все сделал. Парня я предупреждал. Как я тогда в нем не рассмотрел мужчину?

Время бежит. Случившееся забыл. Я думаю, он ждал, чтоб я ему тогда сказал, что он по чести поступил. Я бы хотел сказать, что сделал бы так сам. Не знаю. Смотря вокруг, все больше понимаешь сам. Так сложно честным быть, еще сложнее – мужчиной.

Сам

Артек – маленькая копия мира. В нем можно наткнуться на все, что встречает тебя за его пределами. Но главное, что в нем есть, – люди. Они, как и везде, разные. Одни радуются и живут. Другие предоставляют себя внаем за блага, которые, как им кажется, должны сделать их счастливыми. Как они ошибаются и как они несчастливы! В Артеке это скорбное движение возглавлял профсоюз. Даже не возглавлял, нет. Олицетворял. Использовал недовольство. Оформлял и предъявлял, не отдавая себе отчета в том, что, даже выторговав что-то, вскоре улучшения не замечал, так как каждый его сторонник предоставлял себя жизни, а не жил сам. Вы скажете: мы – часть социума, и ограничений не избежать. Верно. Но важна степень. Жить своей жизнью, соглашаясь с чем-то, или соглашаться на чужую – это разное.

Соотношение числа людей, относящихся к первой и второй группе, определяет общее настроение. Оно свидетельствует об этапе жизни организации. Живущих в кайф большинство – развитие. Если таких единицы – стагнация. Что-то новое, светлое, здравое может происходить на любом этапе. Часто эти достижения более яркие и заметные как раз на втором. Фон создает эффект чуда. Дает шанс на гордость тем, кто об удовольствии жизни и не мечтал. Свыкся с мыслью о неизбежности. С ролью жертвы времени и обстоятельств. Это чувство бесконечно сближает, роднит. Окрашивает в одинаковые цвета. Стирает индивидуальность. Скорбь однолика. Радость индивидуальна и ярка. Когда фон соответствующий, она лишь его дополняет. На единообразном – выглядит вспышкой, быстро теряющей свою значимость. Взлететь возможно громко и высоко. Но очень скоротечен путь побед, если они не становятся культом. Часто это возможно лишь после ухода творца.

Хорошо, что все меняется. За днем наступает ночь. И наоборот. Так жизнь любого мира преображается. Циклами, эпохами, веками измеряется. И сложно разобрать ее настоящий общий тон. Тебе все время что-то кажется. Сначала ярко все. Потом впотьмах. Жизнь в свете долгой представляется. Возможно, это была просто вспышка на контрастном фоне. Не разобрать. Мы видим то, что окружает нас. С удовольствием обманываемся. Сознание настроением управляется. Окрашивает ярко то, чему потом ты вовсе и не рад. Людей, события. Время медленно течет. Жизнь больших систем человеческими жизнями измеряется. И ждать чего-то бесполезно. Можешь не заметить сам, как одно на другое вдруг резко поменяется. А ты уже забыл все. Сдал внаем себя. На время живешь жизнь чужую. Разучился сам. Это приятно – принимать то, что твоей сути отвечает. В чужой действительности делать то, что должно, нравится, – достойно. Сложно очень. Ощущаю сам. Единственное – сердце греет, что это быть готовым позволяет. Всегда и ко всему. К тому, что сделать сможешь, проживешь свою жизнь, не Артека. Какую ни на есть и сам.

Свои

В Артеке постоянно появляются новички. Их достаточно легко определить, даже не зная: они громкие, расточают комплименты. Восхищенно восклицают и восторгаются увиденным, замеченным. Открытым для себя. Встают чаще, аплодируют громче. В беседе кивают утвердительно головой, демонстрируя согласие. Понимая, что Артек – организм, внедряются в него хирургически. Максимально быстро, не замечая, как порой искусственно выглядят их действия. Не органично. Опытный и много видевший уже на своем веку лагерь учит вновь прибывших. Как и меня учил. Масштабом, численностью. Пробами, не всегда заканчивающимися результатом. Постепенно восторг стихает. Либо он сменяется критикой, и тогда нужно прощаться. Либо слова превращаются в дела. Взамен делающий находит себя в Артеке своим, часто говоря значительно меньше остальных.

Своим теперь положено кричать о собственной близости. Свой своему обязательно должен в этом признаться. Громко, четко. По трафарету проговорить то, что и так слышно из каждого утюга. Написано, растянуто. До дыр зацитировано. Спето и пропечатано. В газете, учебнике, мозгах. Для быстроты определения атрибутикой снабжено. Пришито, нарисовано, раскрашено, прибито. Сделано очень заметным, видным. Чтобы разглядели, даже если совсем не видно, темно. Свои были нашими. Их сегодня больше, слышнее, заметнее. Раньше можно было оставаться рядом. Теперь если не с ними, то ты не вместе. Граница пролегает уже прямо по тебе. Заставляет, принуждает казаться… или в стороне, тихо.

В Артеке все на самом деле свои. Смена – обязательное условие терпимости. Сменяемость