Колдуньи на Руси. Гадания на курице, Бабье царство и духи Оки - Надежда Адамович

середины XVI в.), а в XVIII–XIX вв. исконную культуру стали разрушать и вытеснять западные стандарты. Тогда-то и сложилась модель жестких табу, апофеозом которой стало раздельное обучение мальчиков и девочек в царских гимназиях и сталинских школах.

Женщина дает жизнь

Во времена наших прабабушек основным предназначением женщины считалось замужество. С ним девушка выходила на новый уровень: становилась молодухой и могла исполнить очередной «главный долг любой женщины перед Богом и родом» — произвести на свет ребенка. Не вступившие в брак женщины становились социальными изгоями — «вековухами».

На интимную жизнь супругов церковь налагала массу запретов. Было нельзя любить друг друга по пятницам и субботам, во время многочисленных церковных праздников и всех постов, в дни траура и еще в ряде менее значимых случаев — для плотских утех оставалось менее половины дней в году. Обо всех деталях постельных дел нужно было исповедоваться (докладывать батюшке). Если, на взгляд священника, что-то было не так, он мог и наказать — наложить епитимью.

В одном из старинных рязанских сел нам как анекдот рассказали о двух старинных книгах, неизвестно откуда взявшихся и много лет хранившихся у сельчан: одна «о черной магии», вторая «о телесных ублажениях». Первая, вероятнее всего, была каким-нибудь оккультным изданием ХIХ в.; вторая, явно рукописная, представляла собой какой-нибудь русский аналог «Камасутры».

Предки знали способы «делать детей» определенного пола и внешности. Считалось, что зачатие происходит поэтапно, «в течение трех дней: в первую ночь формировалась голова ребенка, во вторую — ручки и ножки и т. д.»[410]. Считалось, что «мужское начало» связано с правой стороной, а женское — с левой, и это позволяло зачать ребенка желаемого пола[411]. Магическую силу во время близости имели мужские или женские предметы: подложенные под себя штаны мужа или его шапка «делали» мальчика, а бабий платок на муже — девочку.

В русских сказках женщина могла забеременеть, съев лягушку или горох, поэтому о беременной «говорили иносказательно: “покушала горошку”, “объелась лягушками”»[412]. Лягушку вышивали на головных уборах в качестве оберега и пожелания рождения детей. Как средство от бесплодия восточные славяне ели жаб, а приснившаяся жаба предвещала рождение девочки. В представлениях разных народов женская матка принимала облик лягушки и даже могла вылезти изо рта, пока женщина спала.

Бесплодие считалось наказанием и вообще худшим, что может случиться с женщиной. Самый страшный грех, считали в старину, — уклонение от родов и прерывание беременности. Жесткая патриархальная система видела в женщине прежде всего рабочую силу и производительницу потомства — по сути, только тело. Однако способность дать новую жизнь глубоко сакральна — она приближает женщину к Божьей Матушке, к божественному началу: «Богородица признавалась покровительницей детей как на “этом”, так и на “том” свете, и в этом качестве выступала главной взыскующей силой по отношению к женщинам, совершившим наиболее страшные с традиционной точки зрения грехи: аборт, изгнание плода или предотвращение деторождения магическими способами»[413].

Чтобы исцелиться от бесплодия, пили воду из святых источников или из «следов» в чудотворных камнях; сжигали ткань со следами месячных, а пепел разводили в воде и выпивали; пили грудное молоко многодетной женщины.

Человек с двумя душами

Роды считались женской обязанностью, но патриархальное общество относилось к беременным с опаской. Мужчины представляли, что у них в это время две души (самой женщины и младенца), а это свойственно ведьмам или демонам, потому-то с беременной нельзя ссориться и ей перечить. Глубинный страх подогревали странные желания, не свойственные женщинам в обычном состоянии, поэтому их нужно было как можно быстрее исполнить.

Чудачества объяснялись прихотями ребенка, и не удовлетворить их считалось величайшим грехом: «У беременной свои причуды, ей отказывать нельзя, это душа младенца просит»[414]. Если беременной отказать, она может наслать мышей.

Но и сама беременная теперь была обязана вести себя не так, как раньше, — ответственность матери за «качество» ребенка была абсолютной. Ей запрещалось есть мед, рыбу, мясо зайца, кутью, при этом овсяная мука, свежая капуста, брусника, клюква считались необходимыми (чтобы ребенок родился с хорошей кожей и румяный). От укропа, считалось, «у новорожденного будут красивые глаза»[415]. Беременные не должны ругаться, злиться, пугаться, проявлять агрессию и плеваться — все это способно навредить ребенку. Испуг от встречи с собакой мог оставить на ребенке родимое пятно, а гнев матери — сделать уродливым или «злобным». Чтобы младенец получился красивым, будущая мать не должна смотреть на некрасивое.

Крестьянский двор. Картина А. А. Попова. 1855 г.

Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum. Photo: Finnish National Gallery / Hannu Pakarinen

В рязанских селах беременным запрещалось выкручивать белье, лежать навзничь и перешагивать через веревку, чтобы не «завернулась» пуповина. Во избежание тяжелых родов нельзя было сидеть на камне, видеть покойника, а в селе Желанное — смотреть в печь[416]. В Нижегородской обл. женщинам на сносях не рекомендовали перешагивать через коромысло, чтобы ребенок не родился горбатым.

Комплекс запретов был связан с животными: нельзя пинать кошек, свиней, собак или корову, перешагивать через них или пугаться — иначе ребенок родится с уродствами. Беременной запрещалось много спать (иначе дети будут ленивыми) и шить по праздникам (чтобы «не зашить» младенцу глаза и рот и чтобы ребеночек не родился немым или слепым). Особо актуальны «эти советы во время первой беременности, игравшей роль своеобразного женского “посвящения”»[417].

Наши предки считали, что душа вселяется в ребенка в середине беременности, и во второй ее половине запреты еще больше ужесточались. Из-за близости к границе между жизнью и смертью беременная становилась особо беззащитной, и теперь следовало во что бы то ни стало защитить ее от колдовских воздействий: «Основными оберегами для нее служили мужские вещи — гасник (тесемка) от мужниных штанов, опояски. Помимо этого, беременная надевала мужнины штаны»[418].

Беременность считалась медленным умиранием женщины, а роды, особенно первые, воспринимались как смерть: после них молодуха переходила в новый статус — становилась бабой.

Чудо родов

В традиционной российской культуре рождение человека считалось великим таинством с глубоким сакральным смыслом: ребенка называли «Божья прибыль». В минуты опасности (в том числе во время беременности и при родах) наши прабабушки взывали к святым Екатерине и Варваре (познавшим муки деторождения) и, конечно, к Параскеве Пятнице. Но главная помощница в родах — сама Божья Матушка, покровительница всех женщин, а особенно матерей.

По народным представлениям, Божья Матерь незримо присутствует при родах каждой женщины и сама принимает ребенка. Антропологи уверены: «В церковной и народной традиции рождение ребенка сопоставлялось с родами Богородицы»[419].

Роды, особенно первые,