Колдуньи на Руси. Гадания на курице, Бабье царство и духи Оки - Надежда Адамович

дочери: «Этот факт, вероятно, связан с тем, что родившая девочку, по народным представлениям, максимально реализовала свои репродуктивные возможности, поскольку произвела на свет замену себе — того, кто в будущем сможет продолжить воспроизводство жизни (потомства)»[434].

Материнство считалось физическим и духовным подвигом: в народе верили, что материнские молитвы обладают чудодейственной силой и способны спасти душу оговоренного, проклятого или погибшего ребенка. «Те или иные магические знания имелись практически у каждой женщины, имевшей детей; некоторые из этих знаний прямо передавались в ходе родильных обрядов»[435]. По поверьям, 40 дней и ночей непрестанной молитвы могли вызволить душу младенца из лап нечистой силы.

Но сакральность маскировала суровую правду: детей рождалось много, 8, 10, а то и 12, но выживали из них единицы. В патриархальном обществе беременность и роды не освобождают от тяжелейшего труда, и женщины часто буквально рожали в поле. Как писала О. П. Семенова-Тян-Шанская, «от тяжелой работы непосредственно вслед за родами у редкой бабы не бывает в большей или меньшей степени опущения матки»[436]. Эта мучительная патология считалась обыденностью и называлась просто: «живот сорвала».

В ответ на жестокую эксплуатацию своего тела женщины создавали закрытые сообщества, или бабняк, и втайне от мужчин оказывали помощь товаркам. Посвятительным испытанием были роды, а ритуал посвящения назывался «наведы» или «провидки». К родильнице приходили все женщины-матери села, приносили подарки «на зубок»: угощения — пироги, борщ; вещи для новорожденного или самой молодой мамы. Младенца с пристрастием осматривали (рост, упитанность, цвет кожи, форма головы, голос, подвижность), и они строго его оценивали и, как 12 колдуний в сказке братьев Гримм «Шиповничек», могли одарить его предсказаниями-пожеланиями и предречь ему хорошую или дурную судьбу.

Предсказания-пожелания отображали отношение женского сообщества к родильнице[437].

В любом физическом недостатке младенца (родимое пятно, «заячья губа», косоглазие, немота) признавалась виновной мать: значит, во время беременности она нарушала запреты. «Полноправный статус в бабьем сообществе приобретала женщина, родившая ребенка, полностью соответствующего по своим психофизическим характеристикам местной норме или, во всяком случае, признанного таковым женщинами во время послеродовых посещений»[438].

Сбор урожая. Картина А. В. Маковского. Национальный музей в Варшаве, Польша, 1896 г.

National Museum in Warsaw

Женское сообщество не только судило и предрекало, но и поддерживало. В деревнях практиковалась женская взаимопомощь при тяжелых работах (завершении жатвы — «дожинках»; обработке льна; прядении — «супрядках»; рубке капусты для квашения — «капустках»; вывозе навоза на поля — «навознице»; уборке избы перед праздником — «избомытье»). Это называлось «бабьи помочи» (толоки). «Бабьи помочи» устраивали втайне от мужчин, и их отсутствие позволяло женщинам быть раскованнее обычного[439].

Главная хозяйка

Баба со временем могла стать большухой — старшей по положению в семье женщиной: «Мать семейства или невестка — жена большака-сына, при условии, что у нее больше, чем у других, невесток сыновей, также могла быть вдова большака, если среди ее детей есть мальчики»[440].

Большуха хранила ключи от амбара с припасами, блюла порядок в доме, распределяла работу между дочерьми и невестками (им часто доставалось ухаживать за коровами и овцами). А еще являлась посредницей между миром живых и предками: готовила поминальную трапезу и ходила на кладбище «кормить усопших».

Утром большуха поднималась первой, растапливала печь и готовила завтрак для всей семьи. Стряпня была главным делом большухи, а выпечкой хлеба вообще могла заниматься только она. Это не только обеспечивало пищу домочадцам, но и поддерживало равновесие — «семейную долю».

Древние считали, что при рождении каждый получает свою «долю»: срок жизни, здоровье, количество благ. Родив дочь, мать начинала готовить ей приданое — «долю», передававшуюся строго по женской линии (подобно тому, как земля наследовалась по мужской). В «долю» включалась и жизненная сила — «спора», «спорость», «спорина». Древнеславянское значение последнего слова — «изобилие, богатство»[441], и благополучие семьи зависело от «спорины» большухи. Заходя в дом, соседки приветствовали хозяйку пожеланием увеличения жизненной силы семьи: «Спорость тебе в дежу!»

Власть большухи была велика, но не вечна. Поддерживать семейную «спору» она могла, пока сама ей обладала — с прекращением регул женщины уже не могут рожать и, соответственно, «увеличивать “объем жизненной силы” рода»[442]. Как только возраст начинал сказываться на «спорости», статус большухи передавался невестке, которая прожила в семье больше года и родила детей, доказав свою зрелость и обретя необходимую «долю».

Переход женского старшинства в семье был постепенным и обставлялся особыми ритуалами. При разделе семьи большуха передавала новой молодой хозяйке закваску для хлеба — материализованную «спору».

«Бабий век — сорок лет»

Статус старухи женщина получала на Руси в 40–45 лет: «В сорок лет у бабы крови перестают, так вот уже и старая»[443]. «Бабий век — сорок лет», — говорили в народе, и перешагнувшая этот рубеж хозяйка вступала в последний этап своего земного пути.

Внешним знаком перехода становилось изменение внешнего облика. Старушечья и стариковская одежда была темного (от синего до черного) цвета, нательное белье — белого, с минимумом вышивки. Покрой упрощался, одежда становилась более комфортной и утрачивала признаки пола (как у маленьких детей). На «сороке» (южнорусском головном уборе) появлялась белая незашитая полоса; цветная вышивка на рубахах сменялась белой — и это наводило на мысль о погребальной символике. Овдовевшая старуха шила себе одежду изо льна, который копила всю жизнь, «как невеста к свадьбе»[444].

Старухе строили отдельную келью или выгораживали занавеской угол в избе. Передав бразды правления, старуха спала с внуками, а не с мужем (даже если он был жив).

К старикам не везде относились с почтением: «Пора костям на место (на покой). Свое взяли, пожили»[445]. Считалось, старики «заедают чужой век», отнимают силы у молодых: «У долго живущих кровь течет по двум жилам», давая сверхъестественную силу[446].

Старость в традиционной культуре была двойственным состоянием. С одной стороны — угасание, отход от мирских дел, порой подозрение в колдовстве. С другой — возвышение до статуса хранительницы древних знаний, медиума между миром живых и мертвых, последней защитницы общины от сил хаоса. Близость смерти наделяла старух особой ритуальной чистотой, и она становилась знахарками, получали право совершать обряды защиты всей общины, а на свадьбах следили за верностью обряда — «соблюдали старинку». Во время эпидемий старухи и девочки-подростки за одну ночь ткали «обыденное» полотно и на рассвете прогоняли через него весь деревенский скот для очищения.

Старухи выступали в главной женской ипостаси проводниц на тот свет: повитух, плакальщиц, читалок. К таинству смерти, тесно связанному с родами, была допущена только та, которая смогла