Колдуньи на Руси. Гадания на курице, Бабье царство и духи Оки - Надежда Адамович

осмыслялись как символическая смерть. Роженица, подобно умирающему, прощалась с семьей, с белым светом, с домашней скотиной — «принимала свой смертный час». Мотив объясняется переходной природой обряда: «Молодуха становится матерью, что связано, с точки зрения традиционного сознания, с ее символическим умиранием и последующим возрождением, но уже в новом качестве»[420]. Роженица выглядит так, будто испытывает предсмертные муки: стонет, прощается с близкими, — и это подчеркивало искупительный характер ее страданий ради новой жизни.

От места родов напрямую зависела судьба будущего ребенка. Выбор зависел от местных традиций. Это могла быть изба (Калужская губ.), отдельно стоящее строение — баня, хлев, сарай (Рязанская губ.). Нижегородские крестьянки рожали в бане, на сеновале, в клети, сарае, амбаре, на гумне, в овине, в закутках для скота, овчарнях, хлевах, конюшнях или в каком-нибудь укромном уголке на дворе. Если предыдущие дети женщины умирали, ее отправляли рожать в другое место.

С появлением первых признаков приближающихся родов (схваток или спазмов) из избы (если роды происходили в ней) удаляли детей, подростков, мужчин, в том числе мужа. Чтобы помочь роженице, в доме раскрывали все, что было заперто: отпирали двери и сундуки, выдвигали печную заслонку — чтобы «отпереть» тело женщины. Для раскрытия матки использовали магию подобия, и в трудных случаях просили священника распахнуть Царские врата в местном храме[421].

С роженицы снимали кольца, серьги, развязывали все узлы и расстегивали застежки, распускали волосы. Со словами: «Как быстро эта вода протекает, так бы быстро и раба Божия имярек освободилась от бремени»[422], — проливали воду сквозь отверстия (дверную скобу, хомут или в специально просверленную для этого лавку). Если роды проходили в избе, женщину могли посадить в топленную печь, чтобы распарить и размягчить ее тело[423].

Процесс родов воспринимался как путешествие матери за дитятей, а значит, «роженица должна была постоянно двигаться, перемещаясь по комнате и переступая через брошенные на пол различные предметы утвари и даже выходя за пределы избы, если роды проходили в доме»[424].

Рожали чаще всего стоя или на корточках. Принимала роды повитуха, иногда свекровь или кто-нибудь из соседских старух (Медынский уезд Калужской губ.).

«Мое-то поколение уже рожали в больнице, а вот мамка моя дома. Перву родила Нюрку — ох и тяжело рожала. Это уже бабушка рассказывала, мамка-то ничего не помнила. Вот, говорит, как начались схватки, так я — это, значит, бабушка моя, а мамке свекруха — повыгоняла всех и за бабкой послала. У нас дитев тут принимала Устинова, а как зовут, запамятовала… Ну да Бог с ней.

Роды у мамки тяжелы были… Она уж отца мово — то есть мужа — пошумела и говорит: “Взваливай, Тимоха, Евдокею на закорки, ходи по избе и как я дам знак — тряхай”. Вот он ходит, матерью как мешком с добром тряхает, а бабка молитовку читает, да поглядыват, не показалось ли дите. Тряхал-тряхал — ну и начались роды-то.

Бабка кричит отцу: спущай ее. А он так увлекси, идет и тряхает. Бабка на него уже: “Вихорнай, вытрясешь ребетенка, об пол разобьется…” Ну дале все пошло… Так Нюрку посля все и звали — Тряхнутая… Во как рожали-то. А то еще через хомут протаскивали…»

(Из записок этнографа, Рязанская обл.)

Ключевой фигурой в таинстве родов была повивальная бабка — уже не живущая половой жизнью женщина в летах, часто вдова. Ее роль была не только практической, но и ритуальной. Отказаться от чести стать повитухой считалось большим грехом, а уголовной ответственности за ошибки при родах повитуха не несла. Считалось, что «каждая женщина должна была хоть раз стать повивальной бабкой, как она должна была стать матерью, а затем бабушкой»[425]. Ни разу не принимавшую роды высмеивали, говорили, что на том свете она «должна будет пасти зайцев»[426].

Яркой особенностью родильной обрядовости на Руси является пронимальная символика: «проемов (дыр, углублений, развилок) и операция пронимания (протаскивания, продевания, погружения в проем)»[427]. В сакральном женском мире именно женщина «рождала» самое важное: хлеб, ткань, одежду.

Пронимальная символика по максимуму использовалась во время главных родов — нового человека. На «раскрытие» путей для младенца был направлен целый комплекс действий, имитирующий этот физиологический процесс.

В русском фольклоре женский рождающий орган обозначали как ворота (на этот свет), ребенка — как путника, само рождение — поезд[428]. В заговоре для облегчения родов говорится: «Отворяйтесь, врата мясны и костяны, ехать не князю и не княгине, а итти безымянному младеню»[429].

Если ребенок появлялся на свет «недоделанным», символика продолжала работать и после родов. В обрядах «доделывания» или «перерождения» младенца протаскивали через отверстия: расщеп дерева, окно, материну рубаху. Самым распространенным способом было «перепекание»: посадка на несколько мгновений в теплую печь как символ возврата в материнскую утробу для «доработки».

Любопытным обычаем была кувада — символическое участие в родах отца ребенка. Муж роженицы должен был кричать и стонать вместе с ней, кататься по полу «от боли», имитируя родовые муки. Считалось, что знающие действительно способны перенести часть боли роженицы на ее мужа.

Повсеместно были убеждены, что после родов «6 недель роженица считается полумертвой» или что «после родов женщина десять дней в гробу стоит»[430]. Роды осмыслялись как момент истины: все прошлые грехи супругов проявлялись и мешали процессу.

Родившая женщина оставалась в «нечистом» статусе 40 дней: ей запрещалось прикасаться к святыням, готовить пищу, ходить в гости. После «очистительной» молитвы в церкви на 40-й день ограничения снимались, опасный путь между смертью и рождением завершался, и женщина могла вернуться к обычной жизни.

Материнство

Полноценный социальный статус женщина на Руси обретала только после успешных родов, так как он был неразрывно связан с материнством — священным служением, уподобляющим человека высшим силам. Считалось, что у каждого три матери: которая родила, мать сыра земля и Божья Матерь — Богородица. Рождая новую жизнь, женщина приобщалась к ним и становилась проводницей божественной силы. Структура власти и миропорядка в народном сознании выстроена по «материнскому образцу».

В духовном стихе о Голубиной книге[431] «материнство фигурирует как основа человеческой и природной иерархии»[432]. Через материнство описывается все «главное»: главный город — «город городам мати», главная рыба — «всем рыбам мати»[433]. На Руси у женщин и матерей был очень высокий социальный статус: они могли иметь имущество, работать, торговать, а после смерти мужа становились главными в семье.

Существует устойчивое представление, что желанным ребенком у крестьян был сын. На самом деле женщина переходила из «молодухи» в «бабу» только после рождения