Измена на Первом Курсе - Мира Лаверн

Никита говорил спокойно.

Слишком.

Я уже научилась узнавать моменты, когда он приходил не разговаривать, а подготовить позицию.

— Тогда зачем подошёл?

— Предупредить. Не делай хуже.

— Кому?

— Себе.

— Опять защищаешь?

— Ты сейчас злая на меня и Марка. Можешь переписать фильм так, что потом пожалеешь.

— Тебе какое дело?

— Я был частью проекта.

— Был.

— И частью истории.

— К сожалению.

Он сжал челюсти.

— Если работа продолжится, я хочу видеть финальную версию до показа.

— Нет.

— Тогда придётся решать официально.

Я смотрела на него.

— Это угроза?

— Нет. Нормальная процедура.

— Какая?

— Защита личных прав.

Он явно подготовил слова.

Возможно, уже с кем-то консультировался.

— Делай что хочешь, — сказала я.

— Соня.

— Нет. Правда. Ты привык, что я буду уговаривать. Объяснять. Доказывать, что не собираюсь причинять тебе вред. Не буду.

— Потом не говори, что не предупреждал.

— Ты предупреждал меня о Марке. О фотографии. О собственных чувствах. Проблема только в том, что правду всегда сообщаешь после того, как она становится полезна тебе.

Никита отвернулся.

Я вошла в аудиторию.

Тогда ещё не понимала, что он уже принял решение.

Я официально вышла из проекта вечером.

Написала Марку коротко:

«Я прекращаю участие в фильме. Сценарий и любые его версии не могут использоваться без моего отдельного согласия. Материалы со мной прошу не публиковать и не передавать третьим лицам».

Ответ пришёл через минуту:

«Принято».

Потом ещё:

«Подтверждение авторства и остановки проекта отправлю письмом тебе, Арсению и куратору фестиваля».

Я ждала чего-то ещё.

Он не написал.

Через десять минут пришла копия официального письма.

Марк сообщил куратору, что производство временно прекращено по решению автора сценария, разрешение на дальнейшее использование текста отсутствует, все материалы заморожены.

В конце:

«Автором всех версий сценария является Софья Лаврова. Никита Белов участвовал как исполнитель и в отдельных сценах предлагал импровизационные реплики. Данные реплики не формируют структуру, сюжет или художественную концепцию проекта».

Он выполнил обещание.

Быстро.

Без торга.

Мне стало хуже.

Если бы Марк попытался удержать фильм, я получила бы окончательное доказательство его эгоизма.

Он не попытался.

Оставил меня без человека, на которого можно злиться без сомнений.

Я открыла сценарий.

Пролистала.

Первая сцена.

Город.

Чемоданы.

Страх измениться.

Сцена возле канала.

«А если ты сам уйдёшь?»

Два варианта ответа.

«Найди».

«Тогда не ищи».

Мы так и не выбрали.

Теперь не имело значения.

Я закрыла файл.

Перенесла папку с рабочего стола в корзину.

Не удалила.

Просто спрятала.

Два дня я не подходила к медиаклубу.

Не разговаривала с Марком.

Арсений писал только по делу.

«Твоя копия архива полная».

«Исходники продублированы на отдельный диск».

«Ничего не удаляем».

На третий день он прислал:

«Я не буду уговаривать вернуться. Но фильм был хорошим».

Я ответила:

«Был».

Он больше не писал.

Марк иногда появлялся в коридорах.

Мы виделись издалека.

Он не подходил.

Один раз наши взгляды встретились возле лестницы.

Марк остановился.

Я прошла мимо.

Сердце билось быстро.

Не потому, что хотела поговорить.

Потому что хотела, чтобы он остановил.

Нелогично.

Нечестно.

Я сама попросила не идти за мной.

Сама вышла из проекта.

Сама не отвечала на письмо.

Но какая-то часть всё равно ждала, что он нарушит правила.

Докажет, что фильм важнее моего решения.

Или что я важнее гордости.

Марк не нарушил.

Я должна была быть благодарна.

Вместо этого чувствовала потерю.

Никита тоже заметил дистанцию.

Перестал следить за мной и Марком в коридорах.

Катя снова держала его за руку увереннее.

Публикации о съёмках прекратились.

Люди быстро нашли другую тему.

В студенческом паблике обсуждали преподавателя, который случайно включил демонстрацию личной переписки на проекторе.

Моя история уходила вниз.

И вместе с ней — фильм.

Я получила то, чего хотела.

Тишину.

Она оказалась похожа не на свободу, а на пустой зал после отменённого показа.

Официальное письмо пришло в понедельник утром.

Тема:

«Уведомление о временной приостановке рассмотрения фестивальной заявки № 47».

Я сначала решила, что это подтверждение письма Марка.

Открыла по дороге на занятия.

'Уважаемая Софья Лаврова.

Фестивальная комиссия Института коммуникаций и цифровых медиа уведомляет вас о получении обращения от участника проекта Никиты Белова относительно короткометражной работы «Мы приехали вместе».

До рассмотрения обращения работа сохраняет статус поданной заявки, однако любые новые материалы, публичные анонсы и окончательная версия фильма не могут быть приняты комиссией.

Для разрешения ситуации назначается единое заседание комиссии в последнюю неделю декабря.

Заявителю, автору сценария, руководителю проекта и иным участникам предлагается представить документы и письменные пояснения'.

Я остановилась посреди коридора.

Люди обходили.

Кто-то задел плечом.

Я перечитала.

Обращение от Никиты.

Не просто угроза.

Он действительно подал жалобу.

Ниже находился список приложений.

Я открыла первое.

Шесть страниц.

В правом углу — имя Никиты.

Программа обучения.

Контактные данные.

Статус:

«Первоначальный исполнитель главной роли, участник разработки и консультант по фактической основе сценария».

Консультант.

Я никогда не называла его консультантом.

В ранней заявке в таблице участников действительно была строка:

«Никита Белов — исполнитель главной роли, помощь в адаптации личных деталей».

Марк добавил её, когда Никита предложил несколько шуток и рассказывал о нашем переезде.

Теперь Никита превратил это в отдельный творческий статус.

Я начала читать жалобу.

«Короткометражный фильм „Мы приехали вместе“ изначально создавался как совместная полудокументальная работа, основанная на реальной истории моих отношений с Софьей Лавровой».

Совместная.

«Несмотря на то что текстовая фиксация сценария выполнялась Софьей Лавровой, сюжет, ключевые ситуации, характеры персонажей и значительная часть диалогов возникли из нашего общего жизненного опыта и съёмочных импровизаций».

Текстовая фиксация.

Будто я просто записывала нашу жизнь под диктовку.

«В первоначальной версии мы играли художественные варианты самих себя. Это подтверждается рабочими материалами, заявкой, комментариями режиссёра и публичными высказываниями участников».

Публичными высказываниями.

Наверное, backstage.

Где Никита говорил, что фильм почти документальный.

«После прекращения личных отношений Софья Лаврова и Марк Романов без моего согласия удалили меня из проекта, начали пересъёмку моих сцен и существенно изменили образ главного мужского персонажа».

После прекращения.

Не после измены.

«Новая версия создавалась на фоне публичного конфликта, в ходе которого Софья Лаврова неоднократно обвиняла меня в обмане и собирала личные материалы, включая переписку и фотографии».

Неоднократно обвиняла.

Собирала материалы.

Я выглядела человеком, готовящим публичную расправу.

«У меня имеются основания полагать, что переработанный герой сохраняет узнаваемые черты моей биографии, поведения и отношений с автором, но теперь используется для отрицательной художественной оценки моих поступков».

Он не читал новую версию.

Не мог знать.

Но формулировка звучала убедительно.

«Показ фильма в университете после широкого обсуждения нашей личной ситуации неизбежно будет воспринят как публичное высказывание обо мне, даже если