Измена на Первом Курсе - Мира Лаверн

имя персонажа будет изменено».

В этом была часть правды.

Зрители действительно свяжут.

Именно потому, что Никита сам первым рассказал о расставании, а потом позволил публиковать фотографии и намёки.

Но комиссия могла не знать последовательности.

«Я не пытаюсь запретить Софье Лавровой создавать художественные произведения. Однако считаю недопустимым использование нашего общего прошлого, моего изображения, записей с моим участием, предложенных мной реплик и личной информации для публичного наказания за прекращение отношений».

Наказания.

За прекращение.

Я прокрутила ниже.

Требования:

приостановить допуск фильма; запретить использование исходных материалов с Никитой без отдельного согласия; установить творческий вклад участников; оценить степень узнаваемости персонажей; проверить, используются ли личные сообщения, фотографии и подробности отношений; предоставить Никите возможность ознакомиться с финальной версией до показа; исключить работу из конкурса, если переработка носит характер публичного давления или травли.

Некоторые требования были разумными.

Мы и не собирались использовать кадры с ним.

Не вставляли сообщения.

Не называли имени.

Но среди разумных пунктов он спрятал главное:

право решать, могу ли я рассказать историю, основанную на собственном опыте.

Я дошла до последней страницы.

Там находилась фраза, выделенная отдельным абзацем:

«Софья Лаврова пытается превратить наши личные отношения в публичное наказание за то, что я имел право их закончить».

Я перечитала.

Один раз.

Второй.

Он имел право закончить.

Конечно.

Имел.

Я никогда не отрицала.

Никита мог расстаться со мной в любой день.

Мог сказать, что больше не любит.

Что не хочет квартиру.

Не хочет ехать домой.

Не хочет быть школьным парнем Сони.

Это уничтожило бы меня на время.

Но было бы его правом.

Только он не закончил отношения.

Он оставил меня внутри.

Говорил, что любит.

Обсуждал билеты.

Приходил в мою кровать.

А сам носил зубную щётку к Кате.

Теперь Никита описывал всё так, будто я наказывала его за уход.

Не за ложь.

Не за измену.

Не за публичное переписывание прошлого.

За право уйти.

Он снова взял часть правды и поставил вокруг неё удобную рамку.

Я открыла следующие приложения.

Старая заявка.

Фотографии со съёмок.

Скриншоты поста, где нас с Марком называли новой парой.

Моё сообщение в общем чате:

«Никакого расставания не было».

Без того, что написал Никита до этого.

Фрагмент переписки:

«Ты изменял мне с Катей? Да или нет».

Его ответ:

«Наши отношения давно закончились».

Мой:

«Когда ты со мной расстался? Назови день».

Следующее сообщение Никита не приложил.

Там он писал, что отношения не заканчиваются в конкретный день.

Зато приложил моё:

«Ты спал со мной».

Без его ответа о том, что я выношу интимные подробности.

Дальше — несколько эмоциональных сообщений из первой ночи.

Он действительно сохранял их.

Как и говорил.

Использовал.

Я стояла в коридоре и чувствовала, что снова нахожусь в комнате Кати.

Только теперь дверь была официальной.

С логотипом университета.

Никита пришёл не в чат.

В комиссию.

Ему больше не нужно было убеждать студентов.

Он хотел закрепить свою версию документом.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Яны:

«Ты где? Пара началась».

Я ответила:

«У входа».

Она вышла через минуту.

Увидела лицо.

— Что?

Я показала письмо.

Яна читала молча.

На середине нахмурилась.

На последней странице произнесла:

— Вот же…

Не договорила.

— Он подал официально, — сказала я.

— Вижу.

— Фильм остановлен.

— Он и так остановлен.

— Но теперь я не могу просто вернуться.

— Ты собиралась?

Я не ответила.

Яна заметила.

— Собиралась?

— Не знаю.

— Соня.

— Я не успела решить.

Она вернула телефон.

— Это не запрет.

— Временно заморозили.

— До комиссии.

— В конце декабря.

— Значит, есть месяц.

— На что?

— На решение.

— Там нужен переработанный сценарий.

Я открыла основное уведомление.

Ниже находился перечень документов, которые должна представить каждая сторона.

Автор сценария:

первоначальные и промежуточные версии текста; сведения о датах создания; пояснение о фактической основе; перечень личных материалов, использованных или планируемых к использованию; описание изменений после выхода Никиты; объяснение степени сходства героев с реальными участниками; письменная позиция относительно жалобы.

Руководитель проекта:

производственный архив; подтверждение ролей участников; история правок; перечень отснятого материала; пояснение о творческом вкладе каждого; финальный или рабочий монтаж при наличии.

Никита:

подтверждение заявленного творческого вклада; перечень конкретных сцен и реплик; объяснение, какие права, по его мнению, нарушаются; подтверждение узнаваемости.

Комиссия отдельно просила:

«В случае намерения продолжить участие в фестивале представить переработанную версию сценария и проект финального монтажа, позволяющие оценить художественную самостоятельность работы».

— Проект финального монтажа, — сказала я. — У нас его нет.

— Потому что ты вышла.

— Я знаю.

— Можно сделать.

— С Марком.

Яна молчала.

— Не говори, — попросила я.

— Что?

— Что это мой выбор.

— Не собиралась.

— Собиралась.

— Я собиралась сказать, что можно попросить другого режиссёра.

— За месяц?

— Не знаю.

— Арсений?

— Он оператор.

— И сам говорил, что не хочет режиссировать.

Я листала письмо.

В конце стояла дата заседания.

Двадцать седьмое декабря.

За два дня до поезда домой.

Если мы вообще поедем.

Я вдруг вспомнила, что билеты всё ещё не куплены.

Общий профиль с Никитой.

Выбранный поезд.

Две нижние полки.

Ещё одна вещь, которую он мог объяснить тем, что не успел отменить.

— Ты хочешь сохранить фильм? — спросила Яна.

— Не знаю.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Раньше отвечала «нет».

Я посмотрела на неё.

— Это Никита.

— Да.

— Если я вернусь только потому, что он подал жалобу, получится месть.

— Если закроешь только потому, что он подал жалобу, получится, что он решил за тебя.

— И что делать?

— Понять, нужен ли тебе фильм без них обоих.

Их обоих.

Никиты.

Марка.

Можно ли вообще отделить?

Сценарий был написан до измены.

До Марка.

До медиаклуба.

История существовала ещё в августе.

Моя.

Я отдала её Никите, потому что считала нашей.

Потом Марку, потому что он увидел в ней фильм.

Теперь один пытался объявить себя соавтором.

Другой добровольно отступил.

А я стояла в коридоре и не знала, осталось ли мне хоть что-то.

— Пойдём с пары, — сказала Яна.

— Не могу.

— Почему?

— Все увидят, что я ушла после письма.

— Они не знают про письмо.

— Никита знает.

— И?

— Он будет думать, что добился.

Яна вздохнула.

— Ты опять строишь действие вокруг его мыслей.

— Знаю.

— Тогда что нужно тебе?

Я посмотрела на уведомление.

На список документов.

На фразу о переработанной версии.

На дату заседания.

— Мне нужно поговорить с Марком.

Яна кивнула.

— Хорошо.

— Это не значит, что я возвращаюсь.

— Я ничего не сказала.

— И не простила.

— Понимаю.

— Мне нужны документы и подтверждение авторства.

— Да.

— Только поэтому.

Яна снова ничего не сказала.

Это раздражало.

Но спорить не стала.

Марк уже получил письмо.

Я поняла по тому, что дверь медиаклуба была открыта,