Паутина - Беки Сейтаков

Шагельдыев размышляет о своем поступке. Откровенный разговор со Стрельниковым и непонятные предположения академика. Телефонный звонок из Комитета госбезопасности. Подозрения обретают реальные формы.

Выйдя из дому в состоянии сильнейшего раздражения, Шагельдыев сел в машину и поехал, не зная куда. Очень скоро город остался позади. Ровная лента гудрона убегала в пески, на юг, к Карайску.

Шагельдыев прибавил скорость. Барханы по обеим сторонам дороги сначала мелькали, словно кадры в испорченном кинопроекторе, потом слились в ровную серую линию. С резким, отрывистым шипением проносились мимо встречные машины.

Ночная пустыня, залитая ровным белым светом лупы, была тиха и красива; манила пройтись по ней не спеша, подышать освежающей прохладой ночи. Но Шагельдыев был далек от таких мыслей. Он все еще переживал тяжелую размолвку с женой. Крепко держа баранку руля и до отказа нажимая на педаль газа, он смотрел не на дорогу, а на далекую и смутную линию горизонта, словно пытался разглядеть там, что уготовила ему жизнь на завтрашний день.

Впрочем, мысли его были не о завтрашнем дне, а о том, что произошло пятнадцать минут назад. Сегодня в Джамал что-то надломилось, думал он, она готова была признаться во всем, это ясно. И все-таки не захотела сказать правду, спряталась за пустыми, ничего не значащими словами. Может быть, я напугал ее своими вопросами? Может, надо было поступить хитрее, осторожнее? В своей семье хитрить и осторожничать! У собственной жены выпытывать какие-то дурацкие тайны! Можно ли придумать что-то более нелепое, более несуразное?

В семье… Есть ли она, эта семья, можно ли ее называть семьей? Все перепуталось, перемешалось, привычные вещи потеряли свой смысл. Пока занят работой, все кажется нормальным, но постоянно жить только работой — невозможно. Совсем голову потерял с этими…

Задумавшись, Шагельдыев незаметно для себя сбавил скорость. Это оказалось вовремя, потому что машина, на секунду потеряв управление, свернула с дороги и ткнулась радиатором в бархан.

— Очень приятно! — насмешливо сказал очнувшийся Шагельдыев. — Этак можно… действительно голову потерять.

Он дал задний ход, выехал на дорогу и повернул обратно, в Нурану, стараясь сосредоточиться только на дороге. Но прежние мысли вернулись снова. «Раздергался я, как психопат какой, — думал он. — Оскорбил Джамал, накричал на нее. А за что? В конце концов подозрения остаются только подозрениями, никаких фактов мне неизвестно. Мало ли какие причины могли изменить отношение жены ко мне? Может быть, она в десять раз переживает больше меня, может быть, ей помощь нужна, а не подозрения и претензии? Если хорошенько подумать, то ничего непоправимого не произошло. Сейчас вернусь, подойду к ней и скажу: «Милая, мы с тобой играем в прятки, как маленькие дети, а переживаем, как взрослые. Мы с тобой честные люди, и давай поговорим честно и открыто, без всяких намеков и недомолвок. Может быть, все наши переживания не стоят выеденного яйца? А если что-то случилось, может быть, это вполне можно исправить? Когда не обращают внимания на маленькую ржавчину, она может превратиться в раковину и всерьез нарушить прочность металла. Не следует допускать этого в наших отношениях, ведь мы же любим друг друга».

От этих размышлений Шагельдыев повеселел, но сразу же нахмурился и подумал, что вряд ли Джамал волнуется за него так же, как он — за нее. Почему молчит? Почему не отвечает на прямо поставленные вопросы? Знает ведь, что сейчас особенно важно для меня спокойствие, важно ее хорошее отношение. Скоро старт ракетоплана. Как бы там я ни крепился, какая бы интересная работа ни ждала на Луне, а покидать Землю все равно и страшно и тоскливо. Неужели она не понимает этого? Неужели у нее ни разу не дрогнет сердце при мысли, что я улетаю в космос? Провожать-то хоть придет? Хотя не прийти она не может, она обязана быть на прощальном митинге как официальное лицо, как председатель горисполкома. А могла быть просто как жена начальника экспедиции. Могла быть просто как Джамал… Нет, не поеду домой. Лучше к Евгению Петровичу заверну.

Стрельников встретил Шагельдыева с распростертыми объятиями.

— А я вам, батенька, раза четыре звонил, не меньше. Никто не ответил.

— По делу?

— Можно сказать, что без… Просто как-то скучновато стало, вспомнил, что вы обещали навестить мою семью на досуге, вот и позвонил. Думаю, послушаем вместе радио из Москвы — соскучился я по ней крепко, — потолкуем о своих мелких страстишках, по рюмочке коньяку выпьем. Не против?

— Я почти за тем же к вам и приехал, — грустно улыбнулся Шагельдыев.

— Тогда все в порядке! Сейчас мы сервируем богатейший стол и будем пировать и наслаждаться музыкой.

Стрельников достал из холодильника инжир, яблоки, шоколад, холодное мясо, поставил чайник на газовую плиту.

— Может, вам побольше сосуд? — спросил он, расставляя на столе крошечные ликерные рюмки.

— Не надо, — сказал Шагельдыев, — я ведь не особенный любитель напитков.

— У меня, батенька, выдержанный армянский коньяк! — подмигнул Евгений Петрович. — Я знаю ваше убийственное равнодушие к спиртному и специально для вас расстарался. Это — божественный нектар, его младенец пить может и облизываться.

— Что ж, давайте попробуем ваш нектар, — согласился Шагельдыев. — Сегодня я, кажется, готов пить самую элементарную водку.

— А что вы думаете! — сказал Стрельников. — Элементарная… имеет свои неоспоримые преимущества. Как, впрочем, и недостатки, — добавил он.

Некоторое время разговор не клеился. Шагельдыев послушно глотал коньяк, подливаемый Евгением Петровичем, морщился от непривычного ощущения и вяло отвечал на вопросы академика. Однако постепенно хмель брал свое: в желудке потеплело, приятная истома разлилась по телу, которое, казалось, начинает терять свой вес.

Из Большого театра транслировали «Евгения Онегина». Ленский пел свою грустную арию — жалобу. Стрельников подошел к приемнику и прибавил громкость. Шагельдыев смотрел на него и как-то неосознанно доброжелательно завидовал ему: вот человек, который прожил большую и счастливую жизнь. Имя Стрельникова известно чуть ли не во всех странах мира, его бесчисленные труды изданы на десятках языков. У него взрослый женатый сын и замужняя дочь, которые, по рассказам академика, живут очень хорошо. Интересно, испытывает он когда-нибудь недовольство жизнью?

— Хорошо поет, бродяга, — проникновенно сказал Евгений Петрович. — Когда-то и я собирался оперным светилом стать, да, к счастью, не приняли. Ишь… вытягивает!

— Да… — сказал Шагельдыев. — «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…» Не хотите еще по рюмочке?

Они чокнулись, выпили. Сейчас неприятного ощущения не было, коньяк даже нравился Шагельдыеву. Голова немного кружилась. Было чуточку грустно, но без обычной, давящей тяжести.

Похрустывая семечками инжира, Стрельников сказал:

— Вся прелесть водки в том, что ее соленым огурцом закусывать можно, а не этими