Паутина - Беки Сейтаков

Несколько раз она подходила к окошку телеграфа и отходила снова, мучимая желанием послать телеграмму мужу и почему-то не решающаясь сделать это. И все-таки послала. В самолет она садилась с таким чувством, словно спешила на свое первое свидание. Придет встречать или не придет? Что она скажет ему при встрече?

Но Шагельдыев не пришел. И вместе с чувством разочарования Джамал испытала некоторое облегчение.

Ее окликнули из легковой автомашины:

— Джамал Дурдыевна, садитесь! Домой?

Она отказалась от услуг шофера, который намеревался помочь ей внести чемоданы: не хотелось, чтобы лишние люди знали о разладе в семье. Шофер попрощался, лихо развернул машину, просигналил и уехал. И тогда Джамал поняла, что шофер тоже о чем-то догадывается, что его сигнал был не просто для забавы, а для Нурягды, который так и не вышел на крыльцо, хотя был дома: в комнатах горел свет и на оконной занавеске кабинета четко рисовался мужской профиль.

Джамал почувствовала, как ее сердце медленно и больно сжимается в комочек. Оставив чемоданы на улице, она вошла в дом. Шагельдыев сидел в низком кресле и читал журнал. Может быть, просто делал вид, что читает?

— Здравствуй! — сказала Джамал, остановившись в дверях кабинета. — Ты не получил мою телеграмму?

— Кажется, там на столе лежит какая-то телеграмма, — он перевернул страницу, не глядя на жену. — Я не стал ее распечатывать.

У Джамал перехватило дыхание. Казалось, еще мгновение — и она зарыдает, упадет на пол, забьется в истерике. Для натянутых до предела нервов нужен был совсем маленький толчок, чтобы они не выдержали напряжения.

Она постояла немного, силясь проглотить застрявший в горле ком, и тихо сказала;

— Почему ты не спрашиваешь о Розе? Твое имя не сходит с ее губ, а ты даже не поинтересовался ее здоровьем.

— Я читаю, — сухо ответил Шагельдыев.

Он все знает, внезапно подумала Джамал, ему все рассказали и даже, может быть, показали… Ноги ее ослабли, во рту сразу стало сухо и горько, словно она раскусила зернышко перца.

— Не верь… — прошептала она. — Не верь им…

Шагельдыев быстро подошел к жене, крепко взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— Чему мне не верить? Кому не верить?

Как давно не ощущала Джамал рук мужа. «Милый мой Нурягды, любимый мой! Зачем мы так мучимся, ведь я совсем не виновата перед тобой! Я, конечно, виновата, но так мало, так незначительно… Разве можно казнить человека за то, что он чуточку оступился? Он не упал, нет, он только оступился! Наша жизнь стала сплошным кошмаром, мы убегаем друг от друга, но разве убежишь от самого себя! Давай будем как прежде, а? Ведь я не виновата, правда?»

Эти слова Джамал сказала несколько времени спустя в другом месте и другому человеку. «Ты виновата самой большой виной, — ответил тот человек, — ты виновата перед Родиной и перед людьми. Слабость духа иногда квалифицируется как государственное преступление». И тогда ей стала ясна вся тяжесть ее проступка. Только тогда. А сейчас, на повторный вопрос мужа, она сказала, не поднимая глаз:

— Не верь, что я охладела к тебе. Я не охладела…

Шагельдыев отпустил ее плечи и снова сел на свое место. Не это он хотел услышать от жены, совсем не это. Пожалуй, больше сомневаться нет причины. Все ясно, Нурягды Рахманович, все очень даже ясно. Твоя жена ходит к другому, кто-то смеется над тобой и сочувствует тебе… К черту сочувствие! Если тот, кто сказал «а», не хочет говорить «б», это можно сделать за него. Ребенок? Что ж, меня все знают, я не был замешан ни в чем предосудительном, суд отдаст ребенка мне. Мама воспитает Розу. Я сам воспитаю. Другого выхода из создавшегося положения нет. Пока не провалился в трясину по горло, надо из нее выбираться.

— Обед сварить? — спросила Джамал.

— Я сыт.

— Может быть, чай поставить?

— Это не мое дело.

— Нурягды!..

Шагельдыев бросил взятый было журнал, встал, сунул руки в карманы и подошел к окну. В сумерки густой синевой поползла ночь. Листья деревьев стали совсем черными и висели неподвижно, словно сделанные из жести. Казалось, если их тронуть, они не зашуршат, не зашепчутся живым голосом, а противно и резко задребезжат.

— Я Нурягды. Тридцать три года уже Нурягды. Только, к сожалению, сейчас совсем не тот, что был прежде.

— Почему? Скажи яснее.

Да что она, в самом деле, смеется над ним, что ли? «Скажи яснее». Это он должен требовать ясности, он должен спрашивать, а не она. Или нападение — лучший способ самозащиты?

С трудом сдерживая грубые слова, он сказал:

— Кто должен говорить яснее? Я всю жизнь говорю то, что думаю.

— Ну, ладно, не будем ссориться… Я очень устала. Пойдем чаю попьем…

— Вот что… — сказал Шагельдыев чужим, подрагивающим голосом, не поворачивая головы от окна. — Пей чай… Пей… А потом забирай свои вещи и уходи из этого дома… Уходи. Куда хочешь уходи!

— Что с тобой стряслось?

— Я не могу жить с двуличным человеком. Я устал. Не хочу, чтобы ты из-за меня жила двойной жизнью, прятала глаза, лгала, изворачивалась. Не хочу, понимаешь?!

— Опомнись, Нурягды!

— Опомнился уже!.. И сделай, пожалуйста, то, о чем я тебя прошу, побыстрее. Если сумеешь, то сегодня же.

— Ты делаешь глупость, Нурягды!

— Глупость я делал до сегодняшнего дня, пока жил с тобой под одной крышей!.. Если не уйдешь ты, уйду я. Выбирай!

— Нурягды, я тебе советую…

— Свои советы можешь оставить себе!

Шагельдыев резко повернулся и вышел, чуть не сбив Джамал с ног.

— Веселись, бесстыжая, с тем, о ком мечтаешь дни и ночи, — донесся со двора его голос. Потом заурчал мотор машины, взревел и замер вдали.

Как ни странно, но Джамал почувствовала облегчение. Она нисколько не сомневалась, что Нурягды говорил всерьез, и в то же время смысл происшедшего был где-то за сознанием, словно это касалось не ее, а кого-то другого. Немного болела голова, хотелось напиться чаю и лечь в постель. Она постояла несколько минут у порога кабинета мужа, прижав пальцы к виску, и пошла в ванную.

Хотя Нурягды прихлопнул наружную дверь, хотя в доме никого не было, а дверь ванной она закрыла на запор, раздевалась она с опаской, ежась и оглядываясь, словно чей-то нескромный взор мог проникнуть сквозь толстую, из силикальцитовых плит, стену дома. Сначала она даже хотела оставить на себе лифчик и трусики, но подумала, решительно тряхнула головой и сняла.

Холодный душ освежил ее. Она крепко растерлась