Фатум - Ксения Шаманова

и будет бороться до конца, даже если сегодня ей придётся умереть. Впрочем, прямо сейчас Лужицкая приняла бы смерть с благодарной радостью, лишь бы кто-нибудь прекратил эти невыносимые мучения. Состояние, напоминающее сонный паралич… только это не порождение воспалённого сознания, а реальность — безобразная и неотвратимая. Руки привязаны к батареям, ноги сжимают толстые верёвки, похожие на клубок ядовитых змей. Девушка в зелёной кофте, маленькая и худая, как лягушонок, снимает эксклюзивный видеоролик. Серолицая тень с расширенными зрачками переворачивает кружку и выливает отвергнутый напиток на Алисину голову. Алкоголь попадает в глаза и течёт по щекам, из груди вырывается нечеловеческий стон. За что, за что, за что? Риторические вопросы отчаянно цепляются за ускользающую реальность, но она остаётся безответной.

И всё вокруг тускнеет — Алиса устала сопротивляться; губы дрожат, и отвратительная жидкость обжигает кончик языка. Она зажмурила глаза, представляя себя в другой, параллельной вселенной, где не существует ни вражды, ни агрессии, а люди, может быть, даже любят друг друга. Прямо как в стихотворении Уитмена, которое она прочитала вчера, когда пряталась в библиотеке от чудовищ с гигантскими ртами:

Приснился мне город, который нельзя одолеть, хотя бы напали на него все страны вселенной,

Мне мнилось, что это был город Друзей, какого ещё никогда не бывало,

И превыше всего в этом городе крепкая ценилась любовь,

И каждый час она сказывалась в каждом поступке жителей этого города,

В каждом их слове и взгляде[11].

Алиса проговаривала эти строки про себя, чтобы на время отключить безобразную действительность. Ни в коем случае не открывать глаза, иначе не справишься. Иначе тебе и вправду придётся признать поражение. Внезапно смешки стихли, хватка ослабла, и Лужицкая смогла вдохнуть и выдохнуть, не опасаясь, что доступ к кислороду будет перекрыт, а для неё самой придумают наказание страшнее смерти. Верёвки всё ещё обжигали запястья, а голова кружилась так сильно, что, казалось, целый мир превратился в безумную карусель. Хотела остановить, выскочить, спасти своего маленького светлячка, который до сих пор бьётся под коркой её сердца. И если загубят, выключат свет, бросят бедняжку под копыта Сатаны, ничего нельзя будет изменить, потому что возрождение невозможно, а воскресение — это лишь сказка для печальных детей с глазами взрослых.

— Она жива? — раздался чей-то встревоженный голос. Человек, разумеется, испугался, но едва ли за измученную жертву. Он испугался за самого себя: как бы чего не вышло, ведь в противном случае придётся держать ответ на суде. И не перед кем-нибудь земным, а перед собственной совестью. Впрочем, и её тоже можно выключить, нужно только нащупать правильную кнопку. Но если ошибёшься — другой возможности у тебя уже не будет.

— Пусть подыхает. Кто о ней станет жалеть? — язвительный плевок попал на левую щеку. Руки сжались в кулаки, но верёвки не позволили сорваться и обнажить перед другими непобедимую волю к жизни. Голова свесилась набок — Алиса добровольно подставила правую щеку…

По лбу покатились капельки пота, встретившись на перепутье и слившись воедино; голова раздувалась до необычайных размеров и постепенно превращалась в колючий шар. Попробуй прикоснись — на подушечках пальцев тотчас же выступит кровь. Алиса увидела себя со стороны: вот она прячется в шкафу, опасаясь, что её обнаружат, найдут и снова начнут пытать. Вот она обнимает худые плечики дрожащими ручонками и закусывает губу, чтобы не разрыдаться. На обнажённом теле отшельницы — тяжёлые вериги. Каждое прикосновение — это почти как удар плетьми, всё быстрее приближающий к пропасти. Ещё немного — и упадёшь, не успев раскрыть незримый парашют. Ангел пролетит над твоей головой, и ты успеешь заглянуть в его лицо, но не сможешь коснуться руки. Разум отделяется от тела, которое отныне живёт по своим правилам. Что это так громко колотится внутри испорченного двуногого механизма? Неужели тот самый маленький дырявый мешочек с четырьмя кармашками, поэтично и пошло именуемый сердцем? Но роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет[12].

Алиса разглядывала собственные руки. Пальцы кривлялись в презрительной насмешке над неуклюжей хозяйкой. Прямо сейчас они набросятся на шею, сдавят змеиным кольцом и окончательно лишат воздуха. Алисины губы слабо зашевелились: она хотела выкрикнуть проклятие и прогнать хитроумных монстров, собранных из пазлов её ненадёжного тела.

— Алиса, приди же в себя наконец! — чужая рука отвела дрожащие пальцы и спрятала в карман, как бы желая успокоить и отогреть. — Медленный вдох и выдох… Вдох и… Давай, ну же! — продолжал говорить предательски знакомый голос, но она не сразу разгадала его интонации. Решила довериться и невольно подчинилась обаянию неузнанного человека. С минуту они дышали в унисон, пока выражение лица попутчика не стало вполне отчётливым. Это же… Это же… кто? Алиса прищурилась, непринуждённая улыбка вальсировала на кончиках губ. Почему-то хотелось смеяться, но всё-таки сдержалась. Ей казалось, что это признак дурного тона, а с чудесным незнакомцем надо оставаться сильной, слегка загадочной и очаровательной, но при этом недосягаемой.

— Говорят, когда у человека паническая атака, нужно переключить его внимание на что-нибудь другое, — таинственный собеседник почесал затылок. Он всё ещё сжимал Алисину руку, защищая её от холодного ветра и огненной жажды разрушения.

— Мы собираемся проводить литературный бал. Кажется, я уже об этом говорил? Не уверен, потому что у меня память, как у рыбки Дори. В общем, ты должна выбрать образ — писателя, его жены, поэта, любовника поэтессы, литературного критика… Да кого сама пожелаешь! Век не имеет значения. Пушкин будет танцевать в обнимку с Анной Ахматовой, чему она, к слову сказать, была бы несказанно рада.

Алиса выхватила руку, подула на неё, как будто только что обожглась, и фыркнула, всем своим видом выражая пренебрежительное недовольство разгаданным собеседником. Хлопнула себя по лбу: и как только она могла не узнать Летова? Да ещё и позволила ему сократить дистанцию! Алиса отодвинулась на противоположный конец бревна и опустила голову. По кедам полз паучок: перепрыгивал с одного на другой, не найдя более экстремального аттракциона.

— Ну, теперь ты точно пришла в себя! — Макс откашлялся, завязал потуже шарфик и зашелестел упаковкой из-под горького шоколада. Щедро разломил на равные части и протянул три большие дольки Алисе. — Давай начнём с этого, а потом… — он поднял над головой бутылку красного вина, но, перехватив настороженный взгляд, поставил её на землю. — Кажется, она обречена остаться непочатой, — уныло заметил критик.

— Вообще ничего не помню, — Алиса зевнула. — Как я здесь оказалась и почему…