Фатум - Ксения Шаманова

потому что почти не умею, да и не слишком люблю делать это прилюдно. Красивый высокий юноша в жёлтой рубашке с нелепым бантом ведёт под руку женщину в шёлковой косынке и строгом чёрном платье с широким поясом. Маяковский и Лиля Брик — союз близнецов-антиподов, чьё сопротивление друг другу и неизбежно, и невозможно — так же, как и притяжение. (Осип Максимович, вероятно, остался дома по причине плохого самочувствия).

Маяк обнимает талию возлюбленной и смотрит на неё с таким благоговением, словно перед ним воплощённая Вечная женственность, внезапно сбежавшая из стихотворения символиста. Не побоялась причудливого мира, в котором поэзия становится «истрёпанной девкой», а красота — «кощунственной дрянью»[14]. Лиля сжимает плечо партнёра и с вызовом смеётся — едва слышно, самоуверенно, но всё-таки почти искренне. Знаю, Брик была не способна по-настоящему любить мужчину; она любила исключительно саму себя — такую, какой становилась рядом с временным избранником. Приятно чувствовать на себе восхищённые взгляды, ещё приятнее — знать, какое преданное сердце лелеет твой недостойный образ.

Но нет, это не столкновение зеркальных душ в лабиринте суетливых жестов и громких слов. Это духовное родство, которому чуждо всё, что противоречит сущности истинной любви. Новая Лиля ведёт себя совершенно по-другому: растерянно улыбается, доверчиво склоняет голову, слушая реплики Владимира, и всецело отдаётся поэтической власти его движений.

Маяковский и Лиля вращаются против часовой стрелки, как будто бросили вызов всем существующим правилам. Они не замечают заворожённых созерцателей, чьи сердца всё сильнее опьяняются белой завистью и чьё восхищение достигает кульминации… Развязка всё никак не наступает, и её предчувствие продолжает держать в оцепенении. Наблюдаешь — почти не дышишь — плечи поднимаются, не в силах пробить брешь в потолке, чтобы коснуться неба, и смиренно опускаются.

Один большой шаг и следом — два маленьких, просто повторяй и, быть может, поймаешь ритм вселенной. Но ты сбиваешься — злишься на себя и всё равно сбиваешься, тщетно надеясь достичь совершенства.

Поворот — и звёзды плавно опускаются на ресницы танцоров, а затем падают прямо в глаза. Захотят вернуться — обязательно выпадут робкими слезами тихой бессонной ночью. Красивые тела превращаются в призрачные создания, способные покорить высоту и скорость. Маяк и Лиля поднимаются на носочках с грациозностью кошек, гуляющих по лунным тропам. Он берёт её прозрачную руку и приподнимает над головой, а она кружится, как планета — с тем же отчаянием и обречённостью, но с той же болезненной любовью. Теперь я вижу и будто бы снова верю: вот оно, долгожданное настоящее, освобождённое от шелухи навязанных приличий. Кораблекрушение на паркете не приводит к гибели, а приостанавливает ход времени во имя неизречённой мысли. Партнёры приближаются друг к другу… Прямо сейчас под натиском упрямой реальности сказка разрушится. Маяковский и Лиля Брик завершают танец изящным поклоном и поворачивают к зрителям счастливые лица. Я аплодирую — так громко, как это только возможно, хотя никогда прежде не занималась ничем подобным. Наверное, берегла ладони для особенного момента, и вот он наконец-то настал.

— А тебе не кажется, что пора принять морфий? — мой муж щурит глаза и поднимает бокал с шампанским. Я чокаюсь, не успевая прийти в сознание, и облизываю сухие губы. Надо что-то сделать. Елена Булгакова не может стоять в стороне и просто молчать. Оборачиваюсь к Михаилу и отрицательно качаю головой:

— Никакого морфия, слышишь? Я не могу позволить тебе оставить меня одну, — прикусываю язык, потому что озвучиваю глупость. И мне кажется, прямо внутри меня живёт обозлённый кукольник, который управляет моими словами и время от времени обстреливает ими собеседников.

Булгаков морщится, наклоняется над моим ухом и говорит голосом Саши Ветровой:

— Как думаешь, неужели Елена Булгакова тоже была эгоисткой?

Опускаю глаза и пожимаю плечами.

— Всё может быть. Ты знаешь, ни одно чувство не лишено эгоизма. Это отправная точка для всего…

Полупьяный Белинский в обнимку с совершенно невменяемым Аполлоном Григорьевым встаёт у меня на пути, когда я собираюсь подойти к столу за шампанским.

— Ты такая милая в этом образе, — измазанные шоколадом губы растягиваются в небрежной улыбке. Григорьев едва успевает ухватиться за край стола, когда Белинский отпускает его руку. (Не знаю, стоит ли писать об этом в репортаже, но наш главный редактор и вправду удачно перевоплотился. Никогда бы не подумала, что из него выйдет настоящий критик. Зачесал назад вечно растрёпанные волосы и приклеил короткую бороду. Знаете, у него оказался неожиданно высокий лоб… Неужели он на самом деле умный, просто прячется, как черепаха под панцирем? Уверена, этот фрагмент в скобках никогда не станет достоянием публики, и наш дорогой редактор беспощадно вычеркнет его остро заточенным красным карандашом).

— Так что насчёт шарфиков? Думаешь, Белинский напялил бы эту нелепицу? — тяну на себя концы шарфа. Виссарион Григорьевич внезапно трезвеет и перехватывает мою руку.

— Прекрати. Любой актёр привносит в свою роль маленький уникальный элемент. Уверен, если бы Белинский столкнулся со мной лицом к лицу, он бы обязательно поинтересовался, где я купил этот шарф.

Перевожу взгляд на бледнеющего Аполлона и шепчу Белинскому, чтобы он принёс для товарища тазик. Вспоминаю этого скромного юношу, который в обычное время предпочитает оставаться незаметным. Да уж, в тихом омуте действительно водятся самые сумасбродные черти.

Белинский отмахивается от моих слов, подходит к Пушкину, дёргает за бакенбарды и что-то говорит, показывая на сцену… Спешу слиться со стеной, чтобы снять с себя ответственность за мучительный стон Аполлона Григорьева. В конце концов, не я ведь наливала ему вино? А Блока поблизости не наблюдаю, чтобы высказать пару реплик по поводу опошленной фразы «in vino veritas[15]».

Пушкин сжимает в руках микрофон, снова стучит и, наконец, оглашает публику торжествующим криком:

— Награждается лучшая пара сегодняшнего вечера: Лаврентий Иванов и Алевтина Лысенко в образе Владимира Маяковского и Лили Брик! А это значит, что в первом туре факультету поэзии начисляется сразу пятьдесят баллов!

Шумные аплодисменты заглушают тяжёлый вздох Виссариона Белинского и сорвавшееся с его острого языка нецензурное слово. А я радуюсь даже больше Тины, которая сложила ладони вместе, но ни разу не хлопнула. Лавр обнимает её за талию и целует в макушку. Но никто ни на что не обращает внимания: сегодняшним вечером разрешено всё, что запрещено.

— Подождите, — Пушкин поднимает указательный палец, — это ещё не всё. Хочу сказать, что по итогам голосования победителем в номинации «Лучший образ» становится… — он делает предсказуемую паузу, — Василий Петров в роли небезызвестного Аполлона Григорьева!