Фатум - Ксения Шаманова

— Вот и славно. Тебе и не стоит всё это помнить. Знаешь, говорят, именно воспоминания — главная причина преждевременных смертей… — он запустил ладонь в кудрявую шевелюру.

— Говорят? — Алиса закатила глаза. — Придумываешь. Никогда ничего подобного не слышала.

— А разве ты не знаешь один простой секрет? — Летов вытянул ноги и положил руки на колени. — Когда на кого-нибудь ссылаешься, тебе охотнее верят. Мне следовало бы придумать, что это фраза Ницше или Шопенгауэра. В таком случае ты бы с глубокомысленным видом покачала головой.

Алиса откусила плитку, поморщилась и сразу же выплюнула.

— Как ты можешь это есть? — она порылась в рюкзаке в поисках воды, и Макс с самодовольной ухмылкой протянул ей вино.

— Раньше тоже не мог. Но пришлось, — он сделал паузу и склонил голову, спрятав лицо за волосами. — Моя жена обожала горький шоколад. Каждое утро начиналось с плитки и чёрного кофе.

— Твоя… кто? — Алиса поперхнулась, хотя ещё даже не сделала ни глотка.

— Я был женат, — приглушённым тоном отозвался Летов. — Всего два года, но мне хватило, чтобы навсегда разочароваться в женщинах.

— Она бросила тебя из-за дурного характера? — не удержалась Алиса. Каждый жест собеседника казался ей тщательно отрепетированным. Она не верила, что такие люди могут испытывать боль.

— Она бросила меня из-за другого мужчины, — Макс запрокинул голову и оскалился, как одинокий озлобленный волк. — Встречалась с ним ещё до брака со мной, представляешь? Ну и продолжала…

Алиса придвинулась и задержала руку над сгорбленным плечом страдающего эгоиста, но так и не решилась опустить. Неужели этот циничный критик всё-таки живой, настоящий, и прямо сейчас он неожиданно снял перед ней маску?

— Почему… — она недоговорила — любые слова обесценивались, как только они попадали в охрипшее горло поруганной тишины.

— Всё очень просто. Она хотела стать художницей, а он помог ей продвинуться… Лола говорила, что я её просто не понял. Якобы должен был закрыть глаза на такие измены, потому что они оправданы… «Это самоотречение, милый, во имя искусства, ты должен это принять, если любишь»… Кажется, так она сказала мне напоследок.

Макс встал, надел на плечи рюкзак и, натянув привычную скептическую улыбку, указал в сторону палаток.

— Может, по домам?

Алиса тоже встала, растерянным взглядом оглядела собеседника, хотела что-то сказать, но вместо этого только тяжело вздохнула.

— Не надо, не сочувствуй, — отмахнулся критик. — Видишь, до сих пор жру этот дурацкий шоколад. И, что самое удивительное, мне он нравится, — он пошёл вперёд, пиная сухие ветви и мёртвые жухлые листья.

— Макс, — после недолгой паузы окликнула его Алиса.

— Чего тебе? — он остановился, но даже не обернулся.

— Хочешь, напишу репортаж об этом вашем литературном бале?

Макс повернул лицо: глаза загорелись, как у хищника, издали почуявшего добычу.

— Так, значит, станешь участником нашего пресс-центра? — он захлопал в ладоши и театрально рассмеялся. — Уверен, мы с тобой точно не сработаемся!

* * *

Захожу в ярко освещённый зал и наблюдаю за тем, как подвыпивший Александр Сергеевич Пушкин обмахивается собственным париком. Заляпанный мелом чёрный фрак растягивается на полу под ногами утомлённого светила поэзии. Толстые короткие пальцы сжимают гусиное перо, и осоловелый взгляд останавливается на грациозной Наталье Николаевне. Фёдор Михайлович Достоевский в цилиндре и с зонтом-тростью делает перед красавицей небрежный реверанс, она чуть склоняет голову в знак презрительного уважения, и, подбирая полы шелестящего платья, убегает в сторону. По дороге она неосторожно задевает Пушкина плечом, даже не удостоив его взглядом, и перо падает на пол, расплёскивая чернила по начищенному до блеска паркету. После мазурки Александр, несколько уязвлённый, но в целом почти довольный холостой жизнью, берёт микрофон, который оглушает гостей чудовищным писком.

— Раз-раз, — зачем-то щёлкает пальцем, как будто воображает себя волшебником, способным изменять судьбы ворчливых предметов. Накинутый сюртук с оборванными пуговицами напоминает плащ Гудвина. Ведущий неприлично громко откашливается — да так, что застигнутым врасплох слушателям приходится заткнуть уши.

— Ещё раз приветствую дорогих писателей… ик… поэтов… ик…

— Критиков, — перебивает нахмуренный Виссарион Белинский. Его глаза хищно поблёскивают: готова поспорить, что он задумывает очередную подлость. Как бы посильнее кольнуть острым пером-шипом, чтобы вытравить невинную бабочку из поэтиного сердца? Да ещё и до неприличия красивый Бунин, заложив руки за спину, ходит кругами по паркету. Время от времени он останавливается, оглядывает присутствующих взглядом безумного гения и тяжело вздыхает. Нет, Иван Алексеевич едва ли заражён той самой онегинской хандрой, что заставляет ехать на бульвар, надев широкий боливар, и мчаться к Talon, чтобы выпить вина и отведать окровавленный ростбиф[13]. Бунин, так же как и Белинский, выискивает жертву для унижений, ведь это согревает его слегка замёрзшее самолюбие. Кого бы назвать садистическим эротоманом или мошенником и словоблудом? Писатель задумчиво почёсывает гладко выбритый подбородок.

— Я хочу сказать, друзья, — продолжает Пушкин, поправляя свесившийся набок парик, — хочу сказать, что путешествие во времени возможно! И я объявляю открытым наш литературный бал «Столкновение эпох», — пошатывается, но всё-таки удерживает равновесие, наливает в бокал шампанское и улыбается, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.

Белинский кладёт на моё плечо липкую ладонь и приближает ко мне красное лицо. Я замечаю на его шее искусно завязанный чёрный шарфик, говорю, что уважаемый критик, конечно, носил только галстуки, но он не верит и отрицательно качает головой. Я отстраняюсь, потому что от его дыхания можно опьянеть.

— Ну что, Ленка, давай столкнём наши эпохи? — он ломает на столе горький шоколад и прячет один квадратик за щекой.

Ленка — это на самом деле Елена Сергеевна Шиловская, последняя жена и муза Михаила Булгакова. Та самая великая женщина, которая была согласна терпеть причуды любимого человека. Я не отвечаю, потому что, подобно Маргарите, терпеть не могу самовлюблённых критиков с дерзкими мечтами о всеобщем признании и славе. Мой муж обнимает меня сзади, я оборачиваюсь и целую его в щёку. Улыбаюсь, замечая восторженный детский румянец, и смотрю в большие глаза, похожие на два фонарика, которые способны расколоть тьму на куски. Забираю за уши его белые кудри, предательски выскочившие наружу, советую немного нахмуриться и опустить шляпу.

— Мне было непросто отказаться от привычного берета, — шепчет Михаил в ответ.

Начинается вальс, но я не иду танцевать,