Фатум - Ксения Шаманова

На искривлённых губах критика бродит колючая ухмылка. Я даже чувствую, как эти иглы впиваются в мою ничем не защищённую кожу. Но что-то наподобие сердца, изувеченного жаждой признания, подпрыгивает внутри меня, как баскетбольный мяч, который, увы, обречён пролетать мимо корзины — касаться с упрямой надеждой, но никогда не попадать.

— И что значит нет подходящей формы? — продолжаю размахивать руками перед задранным носом собеседника. — Хочешь рифмованных строчек? Знаешь, они далеко не всегда способны передать главное… Проза даёт гораздо больше простора для творчества. Писатель должен быть свободным! — я вскакиваю с места, стул качается и едва не падает. Некоторые относительно трезвые поэты с любопытством поглядывают в нашу сторону. А мне уже всё равно, я продолжаю отстаивать свои жалкие права… Белинский вытирает руки и складывает ладони домиком. Какие у него длинные пальцы! Такие бывают только у музыкантов или… аристократов-бездельников.

— Дело тут вовсе не в этом, — Виссарион морщится и ёрзает на скрипучем стуле. — Проза или стихи… это всё такая условность! Я говорю о другом. Твоя история не для масс. Она неуместна в таком месте и в таком обществе. Это ведь исповедь обиженной девочки. А исповедуются сама знаешь где… Иди с этим к священнику или психиатру.

Хочу ударить кулаком по столу, но знаю, что этот театральный жест не может свергнуть могущественную несправедливость. Снова сажусь и скрещиваю руки на груди: не могу победить, но, возможно, у меня получится держать оборону? Мой личный щит дрожит от тяжёлых ударов тирана слов, как от родительских оплеух за схваченные на уроках двойки. (Забавное сравнение: люблю говорить о том, чего на самом деле не знаю).

— Это не исповедь… Это отрывок… — в моём голосе звучат жалобные нотки, точно я умоляю бессердечного мальчика отдать мою любимую игрушку. А он только смеётся, потому что ему безумно весело наблюдать за тем, как страдают другие. — Фрагмент из романа, который я сейчас пишу. Это лишь чувства моей героини…

— Положим, так оно и есть, — ненадолго снимает шарфик и чешет шею собеседник, — но тебе ли не знать, что каждый герой — альтер эго автора. И пусть писатель — посредственная добродетель, а его персонаж — привлекательный злодей… У всего на свете есть своя тень, а у человека — не только снаружи, но и внутри.

Меня обезоруживает его правота.

Знаю, в конце я должна написать что-то вроде: спасибо, надеюсь, вам было интересно читать мой репортаж и т. д., и т. п. Но, признайтесь, ни черта вам не интересно и, скорее всего, вы даже не сумели добраться до этих строчек. Зато я займу пару полос школьной газеты. (Едва ли меня вообще опубликуют, но, честно признаться, моя дерзость довольно-таки забавная. Почему бы не устроить вечеринку для своей души, загнанной в лабиринт рамок?) В общем, дорогие читатели, литературные балы — обитель пьянства и разврата, поэтому очень вам советую принять в этом участие в следующем году. Только заранее продумайте образ, не надо притворяться женой Михаила Булгакова, когда вы танцуете на углях догорающего дня, как Настасья Филипповна. Кстати, предлагаю организаторам замечательную идею: как насчёт того, чтобы сделать бал литературных героев? По-видимому, это намного увлекательнее, тем более каждый персонаж — тень своего автора, двойник, близнец, доппельгангер — да как вашей душе угодно.

С вами была Окси Фро

— Совсем с катушек слетела? — Макс бросил на стол изуродованную красным цветом статью нерадивой журналистки. Он сжал губы, одёрнул неудобный пиджак, немного успокоился, нащупав новый ядовито-зелёный шарфик, нахмурил густые брови и развалился на стуле, забросив одну ногу на другую.

— Что это за подвыпивший Александр Сергеевич Пушкин? Это светило или…

— Сатира, — не моргнув глазом, перебила Алиса, которая заранее подготовилась к опасному диалогу. На всякий случай взяла с собой наушники — вдруг критик настолько разойдётся, что придётся заглушать его бестолковые реплики русским панк-роком.

— А Белинский? Специально выставляешь меня неадекватным? — Летов поднял листок и прочитал вслух:

— «Его глаза хищно поблёскивают: готова поспорить, что он задумывает очередную подлость», — критик снова отбросил статью и застонал, как зверёк, попавший в ловушку. Макс вскочил со стула, поставил чайник и положил в кружку две столовые ложки растворимого кофе.

— Согласись, что так гораздо интереснее. Я ведь пишу репортаж, а не скучную заметку, — Алиса развела руками. Запутавшийся провод от наушников ехидно поглядывал на неё со стола. — Или мне следует переписать в духе «что, где, когда?» и «чудесное мероприятие, побольше бы таких!»?

Макс закатил глаза и забрался с ногами на письменный стол. Он наблюдал за тем, как кипит в чайнике уставшая вода, и водил пальцами по тщательно выбритому подбородку.

— Я уже молчу про липкую ладонь и красное лицо, — Летов заговорил приглушённым голосом. — Ты что, ненавидишь меня?

— А ты сомневался? — Алиса приправила безжалостный вопрос смешком — таким же ядовитым, как шарф собеседника.

— И это взаимно, — отрезал мстительный Макс. — Не знаю, на что я надеялся, когда позвал тебя в пресс-центр, — Макс встал, потому что чайник наконец-то вскипел. Вкус кофе ворвался в тесный кабинет, и Алиса зашмыгала носом. В последнее время у неё была аллергия на любые сильные запахи. Она открыла окно и облокотилась на подоконник.

— Ладно, чёрт с тобой. Но всё, что про вальс — никчёмная лирика.

— Да ладно? Это же победители бала! — Алиса резко обернулась к критику, который посмел покуситься на святыню. Именно этим фрагментом репортажа она дорожила больше всего и считала, что заслужила сказать о себе, как Блок: «Сегодня я гений!» Макс со вздохом взял со стола искалеченный лист:

— «Но нет, это не столкновение зеркальных душ в лабиринте суетливых жестов и громких слов. Это духовное родство, которому чуждо всё, что противоречит сущности истинной любви», — критик нарочито громко рыгнул.

— По-моему, ничего лучше этого я никогда не писала, а вот ты омерзителен! Вообще-то рядом с тобой девушка! — вскипела Алиса.

Макс сделал шумный глоток и расхохотался, выплеснув кофе на стол.

— Извините, а я даже не заметил. Впрочем, для меня ты просто бесполое существо, которое доставляет мне слишком много проблем. Ладно, плевать и на твой вальс. Объясни лучше, что это за вставки в скобочках?

— Это ремарки, — Алиса закрыла окно: мурашки