Фатум - Ксения Шаманова

class="p1">Я смотрю в сторону литературного критика, который сидит на полу и блаженно наблюдает за торопливыми жестами любимого поэта. Тазик больше не нужен, и я радуюсь, что вовремя сбежала от стихийного нашествия непереваренных бесед. Белинский кричит громче всех, не замечая, как случайно задетый шарфик медленно сползает по плечам. Факультету критики тоже добавляют пятьдесят баллов. Я оглядываюсь и замечаю нескольких унылых прозаиков, которые топчутся в углу с нахмуренными лицами и как будто чего-то ждут. Но Пушкин уходит со сцены, не удостаивая их даже сочувственным взглядом. Гоголь с отклеившимися усиками вытирает лоб носовым платочком и с благоговейной надеждой косится на дверь. Он содрогается всякий раз, когда кто-нибудь проходит мимо и задевает его плечом. Трясущиеся пальцы прячут платок в карман, и писатель медленно, бочком, пододвигается к выходу. Кажется, он безумно боится, что его вот-вот собьют с ног, и тогда маленькое тщедушное тело останется лежать на скользком паркете. Быть может, прелестный шпиц Грибоедова оближет щёки Николая Васильевича и, приняв его за превесёлую игрушку, откусит ему нос.

Владимир Набоков в шортах и спортивной рубашке кружится в танцевальном вихре с сачком в руках. И кого только он пытается здесь поймать? Бабочки давно покинули ад. Конечно, всё может быть совсем иначе, и этим сачком писатель мечтает словить идею за хвост. А потом, по словам высокомерного красавца Ивана Бунина, займётся словоблудием и мошенничеством, отбивая неторопливый ритм на печатной машинке.

— Вы испачкали мой пиджак! — отчеканивает каждое слово Иван Алексеевич и останавливается, чтобы почистить одежду.

А вот ещё одна «необыкновенно противная душонка»[16] — из символистов, потомков необузданных романтиков. Она поправляет аккуратные кудри, садится на высокий стул и зажигает сигару. В белом обтягивающем платье красавица похожа на невесту, сбежавшую из-под венца.

— Вы знаете, — дёргает за рукав Пушкина, — сегодня во сне я видела четырёх гигантских пауков. Смотрите, — она указывает на барную стойку, но Пушкин не поднимает головы — он совсем не слушает пространные речи мистической сновидицы и даже забывает кивать в знак пренебрежительной вежливости. — Вон та зловонно сумрачная пыль[17]… У меня жутко болят от неё глаза, — Зинаида Гиппиус разражается хриплым кашлем. Бунин с пиджаком в руках цокает языком и закатывает глаза. Сложно представить, кто из коллег по перу возмущает его сильнее: полусумасшедший коллекционер чешуекрылых или эмансипированная покровительница пауков.

А где-то в параллельной вселенной задумчивая Марина Цветаева обменивается рукопожатием с внимательным Пастернаком. Расстояние преодолено, вёрсты и мили рассеялись, как кольца дыма, выпущенные из курительной трубки философа, а два разных конца земли превратились в один остров. Ещё чуть-чуть, и сочувствие Бориса Леонидовича достигнет апогея, он пороется в сумке и достанет крепкую верёвку, на которой впору повеситься, если станет совсем невмоготу. Действительно не знает, чем обернётся эта злая шутка или предпочитает не знать?

Пушкин врывается в мои размышления очередным громогласным объявлением.

— А сейчас — свободный микрофон! Все желающие могут представить свои гениальные опусы нашей разношёрстной, но в целом талантливой публике!

Я выступаю вперёд, потому что ещё могу спасти сомнительную репутацию факультета прозы. Принимаю микрофон, как дар, и прикрываю глаза, чтобы никого не видеть. Впрочем, не уверена, что на меня вообще обращают внимание. На всякий случай представляюсь во избежание иронического вопроса: почему это Елена Булгакова начала писать странные опусы?

Эта девочка устала быть хорошей. Натягивать улыбку, как капюшон, бессовестно дождливым днём и протягивать слабую руку очередному просителю. Помогать, даже когда коленки разбиты и кровоточат, а парализованные чувства раскалывают сознание на части истошным воплем: «Не смей!»?

Нет, эта девочка научилась отказывать людям и принимать рассыпанные по земле проклятия, как благодать. Она устала быть слабой, цепляться за чужие холодные пальцы и молить о хотя бы одном не lonely дне. Буду любить, буду спасать, буду согревать от холода, терпеть и молчать, музыкой разбивая тишину в хрипящем наушнике…?!

Нет, эта девочка устала быть удобной. Растворение в другом разрушает возможность счастья. А она всегда мечтала стать просто счастливой — не богатой, не красивой, не успешной — к чёрту! — любимой. Но умела лишь отдавать, а принимать было не у кого. Никто никогда не видел в ней личность. Она пряталась, как испуганный котёнок в картонной коробке, пытаясь скрыться от пронзительного холода, но всё-таки продолжала мёрзнуть.

Эта девочка устала гибнуть: стряхнула с себя оковы, сжала кулаки и выжила. Она больше не мотылёк, который стремится к свету, потому что его манит даже самое бледное отражение лицемерного неравнодушия. Может быть, она теперь тьма? Может быть, жаждет мести? Пусть накажут всех тех, кто недолюбил её в ответ.

Нет, эта девочка не собирается никому мстить. Она избегает людей не потому, что ненавидит. Она им больше не верит и поэтому не хочет быть хорошей. Бессмысленно надевать маски — они всё равно не спасают от вируса предательских насмешек.

Эта девочка стала собой. Безукоризненно одинокой. Но настоящей.

Вялые аплодисменты провожают робеющую девушку, а она лишь склоняет голову как будто в знак благодарности, облизывает сухие губы и расплывается в неуклюжей вежливой улыбке. Белинский перехватывает руку Елены Булгаковой и, крепко сжимая запястья, отводит в сторону. Она спотыкается на ровном месте и неожиданно для самой себя выкрикивает грубое ругательство. Дотошный литературный критик выпрямляется, бросает на несчастную жертву надменный взгляд и приглашает сесть за столик.

Чьё-то недопитое шампанское осаждают две жадные мухи. Тревожно оглядываюсь в поисках паука, выслеживающего будущую невесту. Зажмуриваюсь и наконец-то прихожу в себя: я снова во власти знакомого наваждения. Не знаю, что это, но, быть может, в такие минуты душа отделяется от тела и наблюдает за его искусственными жестами со стороны. Белинский протягивает мне плитку горького шоколада, а я, разумеется, отказываюсь, иначе подчинение обаятельному злу неизбежно. В таком случае мне ничего не останется, как послушно качать головой и соглашаться с каждым выброшенным на берег словом.

— Ну и что это было? — гулкий звук разрывает мою тишину. Округляю глаза и поджимаю губы: разве я что-нибудь сделала не так?

— Ты знаешь, — Виссарион Григорьевич отклеивает бороду и проводит подушечками пальцев по освобождённой коже.

— Ни идеи, ни подходящей формы. Одно безобразное и в целом откровенно омерзительное для публики нытьё, — он строит шоколадную башню из кривых долек, но всё распадается, а шоколад тает в тёплых руках. Я протягиваю ему пачку с влажными салфетками.

— Почему же нет идеи? Люди разбили надежды девочки-одиночки, и она решила стать сильной.