В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

h Очевидно, имеется в виду кн. «За чертой».

i Израиль Моисеевич Меттер (1909–1996) – писатель, сценарист, педагог. Начал публ. в 1927 г. в Харькове, с 1929 г. жил в Ленинграде.

j См.: Копелев Л.З. И сотворил себе кумира. Анн Арбор: Ардис, 1978. С. 171, 174–184.

Из романа «За чертой

(В дебрях эмиграции)»

…За букинистами на перилах моста сидел какой-то мохнатый молодой человек, время от времени плевавший в воду и глубокомысленно ворчавший что-то под нос. Гассан решил, что этот человек так же одинок, как и он, и потому будет рад с ним познакомиться. Он подошёл к нему и спросил, как дела. Спросил – по-французски. Тот тоже ответил на чистейшем французском языке: «неважно, голодно».

– Что же вы, без обеда, – спросил Гассан, – или, может быть, ещё хуже – без службы?

– Вы угадали, – произнёс молодой человек. – Правда, службы я не ищу, но дьявольски мерзко то, что я сегодня без обеда.

Гассан сразу сообразил, что такой бывалый человек в Париже, как этот обросший субъект, может быть ему полезен, и потому предложил:

– Хотите, я вас покормлю?

Молодой бродяга добродушно улыбнулся и глухим свинцовым голосом отвечал:

– Что ж, дело не вредное. Только послушайте: вы – русский, давайте же будем говорить по-русски.

– Откуда вы узнали, что я русский? – удивился Гассан.

– Откуда? Да какой же идиот будет приглашать незнакомого человека на обед, как не русский!.. – засмеялся бродяга.

– Так и вы русский? – обратился к нему Гассан.

– Да, но я из богемы, – засмеялся грязными зубами бродяга. – И потому разрешу себе прямо представиться. Моя фамилия неинтересна, но, что ж делать, вам придётся её услышать. Меня зовут Боб Боплавский, я – поэт-акмеист.

Они подошли к маленькому ресторанчику на бульваре Сен-Жермен, закурили синие твёрдые крепкие папиросы Боплавского и попробовали микроскопические блюда, которые, согласно оригинальной идее хозяина, должны были насытить молодого жизнерадостного Гассана и нигилиста Боплавского.

Во время обеда Гассан спросил своего нового друга, где можно найти работу.

– Гм… – промычал Боб, – а для чего вам работа?

– Как для чего? – спросил Гассан. – Да для того, чтобы жить.

– Чтобы жить? – рассмеялся Боплавский. – Но, дуся моя, работая, вы именно и не будете жить.

– Почему? – снова удивился Гассан.

– Милейший зверь, вы дики, как папуас, впервые увидавший зеркальце. Неужели вы не знаете, что жить – это значит получать удовольствие. И в Париже его можно получать. И слушайте, мой милый, хороший зверь. Ведь если вы будете работать десять часов в день, – а у нас работают десять часов, – то у вас не останется времени для удовольствий. Рано встав, поздно вернувшись с работы, вы будете настолько измождены, что вам и носа нельзя будет показать куда-нибудь в кафе. В свободное время вы будете спать или есть, а неужели культурный человек создан только для этих двух вещей?

Я, видите ли, пришёл к совсем другому выводу. Я создал свою науку неомарксизма. Я пришёл к заключению, что чем меньше работаешь, тем больше живёшь, ибо всё в мире основано на лени и на скуке.

Лень создала технику, а скука – культуру. Ибо, скажите на милость, из-за чего, как не из-за лени передвигаться, мы изобрели автомобиль и велосипед? Из-за чего, как не из-за лени ткать ручным способом полотно, выдумали ткацкую машину? Так же точно обстоит вопрос со скукой, которая создала духовную культуру. Ведь скажите, отчего начал сочинять стихи первый поэт? Отчего? На это ответить просто и легко – от скуки. Отчего начал рисовать картины какой-нибудь пещерный художник. Отчего? От скуки, и так далее, и так далее. Посмотрите, или, вернее, послушайте какую-нибудь древнюю песню, какую-нибудь песню кочевников, и вы сразу увидите, что она создавалась как противоядие от скуки. Поэтому, идеологически обосновав мою теорию, я делаю некоторые практические выводы.

Я рассуждаю так: вместо того, чтобы работать в поте лица своего и зарабатывать сто, двести франков в неделю, лучше предаваться состоянию некультурного человека, состоянию первобытного человека Руссо, а именно предаваться лени и скуке. Если я буду иметь вместо ста или двухсот франков в неделю хотя бы пятьдесят франков, то, при известной расчётливости, мне и хватит на жизнь. А если так, то мне ни к чему и работать. Пятьдесят франков я всегда настреляю у знакомых1.

Так живёт вся богема. Мы стреляем у богатых американок, у богатых американцев, у богатых французов, у богатых англичан, и стреляем весьма удачно.

– Это, конечно, неплохо придумано, – улыбнулся одними глазами Гассан. – Ноу меня есть одно весьма серьёзное возражение. Вы говорите, что лень породила прогресс. Возможно. Но ведь лень порождает и скуку. А я не люблю скучать. Поэтому посоветуйте, где мне найти работу.

– Нет ничего легче, – рассмеялся своим оловянным смехом Боплавский. – Ваша специальность?

– Доктор прав.

– Ну, эти штучки вы оставьте в пользу бедных. Что вы: шофёр, столяр или музыкант?

– Увы, ничего.

– Гм. Тогда хуже, – задумался Боплавский. – Хотя, слушайте, у меня есть чудная работа. Вы, наверное, можете чистить и зажигать фонари. Платят там немного, но работы всего часа три в день. Идём туда.

Гассан расплатился с хозяином ресторана, бросил франк лакею и вышел на улицу. Боплавский повёл его в какую-то узенькую улицу, оканчивавшуюся сложным лабиринтом других узких улиц, откуда они вышли на новую улицу, или, вернее, щель между каменными домами, – щель, завешанную бельём на верёвке, протянутой с двух противоположных домов.

– Тут, да будет вам известно, – торжественно проговорил Боб, – жил когда-то великий артист Тальен2. Он учил Наполеона Бонапарта хорошим манерам, а жена его, артистка Тальен3, учила того же императора любви.

Из этого дома смотрела графиня де Монсоро4, известная любовница первого рыцаря Франции, де Бюсси5, на проходивших пэров и тут в первый раз увидела своего героя. Тут до сих пор сохранились следы пуль, – вот посмотрите наверху, – которые прострелили этого отважного кавалера, когда он выскакивал из окна графини. Или вот, видите этот старенький-старенький дом? Правда, он производит самое жалкое впечатление. А ведь в этом доме была знаменитая французская гостиница, гостиница «Белый Конь»6. Тут пировали Д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис, готовясь учинить очередную неприятность строгому кардиналу Ришелье; во время Французской Революции здесь одно время помещался якобинский клуб – вот мы уже и пришли.

Они завернули в маленький грязный двор; через узкий коридор прошли в микроскопический домик; там в комнате сидела старушка, сморщенная, жёлтая, лоснящаяся, как несессер из кабаньей кожи; она приподняла свой мутно-грязный взгляд и спросила:

– Что вам нужно?

– Работы, – произнёс