В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

как и отчего. Гассану неловко было сказать, что, в сущности, он мог бы и не торопиться, и что зайди он даже через десять лет, всё бы оставалось по-старому, ибо в «Ротонде» передвигаются и изменяют своё положение только стрелки хриплых часов.

Боплавский попросил у Гассана взаймы пять франков, Кощеев оскалил зубы, Коноплёв пожаловался на судьбу, а Нина томно вздохнула.

Сашка рассказал анекдот. Гассану стало скучно. Выпив чашку кофе, он ушёл из «Ротонды» с настроением человека, вырвавшегося на воздух из какого-нибудь склепа. За ним следом побежал Боплавский; он долго провожал его и говорил какие-то непонятные и путаные тирады о том, что богеме надоело ждать, что скоро богема сделает революцию, и что, вообще, он, Боплавский, чувствует себя отлично, а потому просит дать ещё пять франков.

[…] Теперь, наконец, можно было свободно поговорить с Адой17, которой он, в сущности, не видел уже две недели, со времени её поступления в больницу. Но, увы, раздался стук, дверь завизжала и заплакала от сильного удара.

– Входите, – недовольно проворчал Гассан.

В комнату ввалился Боплавский и, размахивая руками, загоготал:

– У тебя, говорят, родился сын?.. Поздравляю, прекрасная идея! – и, подойдя с видом знатока к кроватке, взглянул на нос и незакрытые глаза ребёнка.

– Что же, прекрасный крепыш, – вежливо произнёс он и в нерешительности остановился, не зная, что надо говорить дальше.

– Весит восемь фунтов, – рассеянно сказала Ада.

«Восемь фунтов, а сколько пудов неприятностей», – с досадой подумал Гассан.

– Да, – солидно произнёс Боплавский. И, снова вежливо улыбнувшись, сказал: – А я весил всего полтора фунта.

– Полтора фунта? – спросила изумлённая Ада.

Почувствовав, что он сказал какую-то нелепость, Боплавский попытался поправиться.

– Видите ли, я родился на третьем месяце и дорастал в инкубаторе18.

– В инкубаторе? – захохотала Ада, которой Боплавский разогнал неприятное настроение. – В инкубаторе? Вы, значит, цыплёнок?

– Ничуть, – добродушно обиделся Боплавский и, желая окончательно ликвидировать неловкое молчание, прибавил: – Очень просто: я выскочил из чрева матери чересчур рано, у моего отца был инкубатор, и вот он меня посадил туда и потому…

Раздался писк, хныканье, рёв. Гассану показалось, что его барабанная перепонка лопнула на сто тысяч частей.

Боплавский смущённо пожал плечами и, тряхнув слабую, как у умирающего, руку Гассана, вышел из комнаты.

[…] На углу Распайль и Монпарнаса, около метро Веве, где раскинулась над бульварами гостеприимная крыша «Ротонды», столики повели наступление на бульвар, изгоняя оттуда автомобили и трамваи и организуя новый танцевальный зал на белой, мягкой от солнечного света панели.

Напрасно фыркал испуганный автомобиль, сдавленный со всех сторон толпой, напрасно ругался, поперхнувшись сигарой, толстый очкастый американец, – разноцветная монпарнасская орда, выплясывая свой танец, сжимала железного зверя и заставляла его отступать.

Гарсоны, эти великие жонглёры, фокусничали рюмками и стаканами, метеорами порхали жёлтые кружки с пивом, ласково звенели никелированные подносы и, как знамёна, раздувались белые фартуки гарсонов.

Лакированные негры, бронзовые индусы, жёлтые китайцы, казалось, только что вышли из рук чистильщика сапог, прошедшего своей бархатной тряпкой по их блестящим лицам, напоминавшим своим цветом жёлтые, чёрные и красные ботинки.

Строгий управляющий, вершитель судеб «Ротонды», не успевал ликвидировать скандалы своей вежливой солидностью, он устал, торжественный монокль выпал из чемберленовских скул, сверкающая манишка была смята чьей-то потной рукой, а потёртая степенность заменена испугом.

Ставил новые рекорды Боплавский, потом сам же побивал их, то и дело стреляя франки у зазевавшихся фраеров. Народу было много и улов хороший.

Скромная Наташа Кипарисова, красящая шёлковые платки в маленькой мансарде тощего и всегда влюблённого Буниса, не устояла перед напором Боплавского и одолжила ему два франка. Бунис был возмущён. Ведь нельзя стрелять у Наташи: она сама так мало зарабатывает на своих платках. Один Танченко не танцевал, он захватил в свои мистические объятия поэта Дряхлова и читал ему своё новое стихотворение[175]:

Когда по лесам

В трущобных арбитрах,

Где негу

На снегу

Изнывало самке

Первобытное.

Где на посту

Громоздкой поступью

Двигался

Мамонта бивень

И гас

День звеньями

В папоротниках,

Неуклюжей огромности

Взмятённый

Веками человек.

Гром

Не мог

Никак

Расчленить

В земной расщелине

Немо,

Рыл влажности

Воспалённый позвоночник

Черепом в ночь

Стыть.

Белая разум души

В грозу удушья.

Веками смерть

Окаянных мыслей

В пыли каменной убыли.

Дряхлов возмущался и выдвигал авторитет Ходасевича. Танченко не соглашался, доказывая, что Ходасевич вовсе не талантливый поэт, и носимое им звание полпреда Пушкина захвачено им незаконно.

Сумрачно, запрятавшись в шляпу и пальто, восседал против Ильи Эренбурга поэт Божнев.

Эренбург лениво курил трубку, ему всё надоело: Париж, «Трест Д.Е.», «Любовь Жанны Ней»19, собственная жена, он не слушал Божнева и не замечал, как тот выпускал изо рта свои стихи:

Сижу в клозете, прислонясь к стене;

Мне скучно, замираю.

Любовь моя в прозрачной тишине,

Но чиста, тебя не обмараю…20

Заглушал голос джаз-банд, Эренбург внимательно смотрел на какую-то картину, висевшую на стене, а Божнев продолжал читать свои клозетные стихотворения.

У самого входа раскинулся в торжественной позе известный еврейский художник, огромная шевелюра, финикийская борода. В «Ротонде» его зовут пророком Моисеем; собственно говоря, это правильно только наполовину. Его имя действительно Моисей, но он совсем не пророк. Он только художник, и даже не художник, а хозяин маленькой лавочки около Биржи; лавочка нужна ему для тела, а искусство – для души.

Гассану скучно, голод выгнал его из комнаты, голод не давал выносить визг младенца.

Взволнованная Ада с красными от бессонных ночей глазами всё вертелась возле ребёнка.

Где достать денег – маячила мысль в его мозгу. Он чувствовал, что деньги достать обязан, но где? На заводе дирекция отказала. Он забрёл сюда, в «Ротонду», забрёл случайно, его затащила весёлая толпа. И тут с ненавистью смотрел он на сытых людей, пока не наткнулся на Боплавского.

Боплавский, как пантера среди джунглей, прыгал и нырял в толпе и, увидав Гассана, кинулся в его сторону, виртуозно прошмыгнул между двумя танцующими парами и сразу ошарашил вопросом:

– Ну, чего повесил нос?

«Нос повесил», – пронеслось в мозгу Гассана, и он невольно поднял голову.

– Знаешь, что, – обратился к нему Боплавский, – пойдём побродить.

Протолкались сквозь танцующую толпу на другой конец улицы.

– В чём дело, Гассанчик? – обратился к нему Боб.

Гассану не хотелось рассказывать про свою жизнь, про крики младенца, про забинтованную руку,